Чтение онлайн

– Врач по-своему чувствует, художник - по-своему.

Костенко достал из кармана плоский аппаратик <воки-токи>, вытянул антенну и, подойдя к окну, осмотрел улицу цепляющимся за все предметы взглядом; потом приблизил микрофончик ко рту и негромко сказал:

– Восемь ноль два, как связь?

Кто-то невидимый ответил сразу же, словно бы видел Костенко:

– Восемь ноль два слушает вас.

– Свяжитесь с врачом, осведомитесь о состоянии мальчика.

– Есть.

– На связь выхожу через пять минут.

– Понял.

Костенко глянул на часы, положил аппаратик в карман и обернулся ко мне:

–

Почему вас так интересует Штык?

– Вообще-то речь о другом человеке, строителе, безвинно засаженном в тюрьму...

Я не мог переступить себя; что-то держало меня, молило внутри: не открывай всего, погоди, не зря куда-то столь срочно отвалили Лиза и Квициния; если я задержан, то, по нашим законам, милиция запросит на меня характеристику в газете. Они без этого не могут (дикость какая, в пяти абзацах уместить жизнь человека, его судьбу, нрав, любовь, неприязнь, суть!), сущий подарок Глафире Анатольевне, всем, кто готовит персоналочку; товарищу Кашляеву, паршивому мафиози, в аккуратном галстуке и накрахмаленной рубашечке... Хотя для мафиози он слишком малоинтеллигентен, такие разминают почву для настоящих боссов, а те держат дома видеокассеты с роками и порнографией, закусывают импортным миндалем в соли, носят шелковые слипы, носки от <Кардена> и рубашечки японского шелка... Этим они вроде как мстят за то, что костюмы приходится носить отечественные, на людях надо быть скромными. Невидимое могущество, дерьмо собачье, наплодили мерзотину... А если б им дали работать легально, спросил я себя. Обложили б налогами и позволили делать деньги так, как они умеют? Что тогда?

– Какое отношение к безвинно засаженному строителю имеет художник Штык?
– спросил Костенко.

– Я в процессе поиска, товарищ полковник... Или мне надлежит обращаться к вам как к <гражданину>?

– Странно вы говорите... Имели неприятности с нашими церберами?

– А кто не имел? Все имели...

– Это верно, - согласился Костенко.
– У меня тоже был привод в <полтинник>... Знаете, что такое <полтинник>?

– Нет.

– Счастливый человек. Самое было страшное отделение на Пушкинской. Его снесли, к счастью... Мы ж все символами больше норовим изъясниться, а не словами: чтоб написать, мол, отделение, которое терроризировало людей, особенно глумилось над студенчеством и интеллигенцией, ныне закрыто, - в назидание всем другим, позволяющим унижать человеческое достоинство... Нет, не напишем... А снести - снесем, но без объясняющих слов... Сидели? Или, как у меня, привод?

– Целых три.

– Ну и, конечно, родная милиция посылала письма в институт?

– А ну?

– Из института исключали?

– Дали строгача...

Костенко усмехнулся.

– На меня страх какую телегу накатали... Написали, что я оскорблял достоинство славных орлов Лаврентия Павловича, - милиция тогда под ним ходила.

– Это вы меня так разминаете?

– Зачем? Вы ж не рецидивист. Если в чем виноваты - завтра сами расколетесь. Все интеллигенты текут после первой ночи в камере. До конца держится только тот, кому терять нечего... Я не разминаю вас, просто можно вернуть все, кроме времени; ум хорошо, два - лучше.

Костенко снова достал из кармана свой аппаратик; я спросил:

– Очень нравится эта штука?

Жлоб наверняка бы рассердился: <С чего это вы взяли?> Лицо же полковника изменилось, сделалось странно застенчивым, вневозрастным,

и он ответил:

– Безумно.

Настроив <воки-токи> на нужную волну, он спросил невидимого оперативника, что нового, и я услышал ответ:

– Мальчик впал в беспамятство...

Костенко спрятал аппаратик в карман, посмотрев на меня с некоторым недоумением:

– Едем в больницу... Я сейчас позвоню Шейбеко, он гениальный врач, надо что-то сделать...

Поманив своего верзилу, Костенко тихо сказал:

– Кто придет - задерживайте. Я предупрежу тех, кто на улице, чтобы они провожали всех подозрительных до подъезда.

Обернувшись ко мне, шепнул:

– Ну, с богом. На лестничной клетке не разговаривать, шагайте позади меня в десяти шагах.

– Погодите, - сказал я.
– Давайте посмотрим под нижним ящиком, там может лежать письмо. Штык не знал, что в нем, бросил как ни попадя... Пусть ваш профессионал бесшумно вытянет ящик...

Письмо действительно лежало на полу; вместо обратного адреса стояла подпись, я легко ее узнал: <Русанов>.

Костенко каким-то факирским жестом достал из кармана платок, взял им письмо, его помощник открыл чемоданчик, полный таинственных предметов, необходимых для сыщицкой работы, положил его туда и защелкнул замочек.

– Зря вы эдак-то, - сказал я.
– Вам <Русанов> ничего не говорит, а в моем расследовании это одна из ключевых фигур.

– Ключевая фигура в любом расследовании - отпечатки пальцев, назидательно заметил Костенко.
– После больницы заедем в отдел, сделаем экспертизу, и я ознакомлю вас с письмом.

– Вы не просто ознакомите меня с письмом, - я снова начал злиться, а сделаете для меня ксерокопию... Потому что, несмотря на ваше вторжение в это дело, я буду писать мой репортаж, чего бы то мне это ни стоило.

...Около квартиры Ситникова полковник остановился, заглянул в пролет, убедился, что там никого нет, и шепнул:

– Валяйте на улицу, поверните направо, у гастронома остановитесь, я вас там подберу.

Возле гастронома толпилась очередь, выбросили <Сибирскую>, все мои попытки пробиться за <Явой> оказались тщетными, пьянь отталкивала стремительно-острыми локтями, гноился тошнотворный запах пота и перегара.

Отойдя в сторону, я пересчитал свои сигареты - осталось четыре, причем одна искрошившаяся; похлопал себя по карманам - спичечный коробок оставил в ателье Штыка; по-моему, положил на край его койки, застеленной серым солдатским одеялом; мне даже почудился явственный запах карболки; странно, отчего-то мне казалось неестественным, что на этом одеяле нет черной поперечной полосы, у нас были именно такие во время лагерных сборов.

Обернувшись к одному из ханыг, я спросил:

– Огоньку не найдется?

Тот ответил пропойным голосом:

– Соколик, я здоровье берегу, чего и тебе советую...

И в это как раз время я услыхал шепот Костенко:

– Не оборачивайтесь! За вами следят. Идите к остановке и пропускайте троллейбусы, пока не увидите такси. Садитесь и называйте любой адрес, я вас догоню. Только такси берите не сразу, минут пять надо постоять на остановке, ясно?

Через десять минут такси, в которое я сел, обогнала серая <Волга>, легко прижала к обочине, Костенко сделал мне знак, мол, быстро, я дал таксисту рубль, хотя на счетчике набило всего тридцать две копейки, и перескочил в машину полковника.