Чтение онлайн

– Ну и ну!
– рассмеялся Гринберг.
– Он ездит на <Москвиче>! Он ездит на <симке>! Ваш новый <Москвич> целиком срисован с французской модели, стыд и срам!

Через два часа Штык разлепил бескровные губы и посмотрел на меня с трезвой, пугающей задумчивостью, - словно бы не был только что под наркозом.

– Где вы?
– спросил я его тихонько, чтобы понять - понимает он происходящее или нет.

Штык ответил:

– В... аду...

А что, верно. Ну, может, все же чистилище? Ад у меня ассоциируется с другими учреждениями.

– А как вас

зовут?

– Ш... Ш... Штык, - ответил он, пришлепывая пересохшими губами. Пусть сюда срочно п... придет Варравин... По... по... пока я не у... у... умер...

– Если ночью не умерли, сейчас будете жить...

Закрыв глаза, он прошептал:

– Нет... У м... меня мысли с... ска... скачут... Не дер... держатся... Очень б... быстрые...

– Кто такой Варравин?

– Р... репор... тер... Он нам нужен...

– Нам?
– переспросил я.

– Вам тоже, - ответил Штык и закрыл глаза.
– Только не об... манывайте меня, б... будет поздно...

Оперативник из МУРа, ожидавший конца операции, отошел перекусить; я спустился вниз, рассказал Вали-заде, Потапову, Клавочке и Гринбергу об этом странном разговоре, заметив:

– Работу мы сделали отменную, я боялся, что Штык станет недоумком... Помните, я показывал на кровоподтек? Я его больше всего боялся... Скажите на милость, получилось, а?!

Клава села к телефону, набрала <09> и попросила номера московских редакций. Ей ответили, что больше трех справок за один раз дать не могут. Почему? Отчего мы такие жестоко-неповоротливые? Кто дал право заставлять Клаву, измученную после операции, вертеть диск пять раз, постоянно натыкаясь на короткие гудки?

Я взял трубку из рук Клавы:

– Милая девушка, вас тревожат из института Склифосовского... Мы врачи, звоним по неотложному делу после тяжелой операции. Зачем вы так? А вот если бы вы к нам попали, а мы бы предложили вам рассказывать, что с вами случилось, трем разным врачам с перерывом в полчаса?

– А я на красный свет улицы не перехожу и попадать к вам не собираюсь, - отрезала девица и дала отбой.

Ну, гадина, а!

Вот тогда-то я и позвонил старому приятелю, полковнику Славе Костенко из угрозыска.

XXII Я, Иван Варравин

_____________________________________________________________________

Главный редактор вызвал меня вечером, когда я вернулся из архива, и молча протянул письмо с прикрепленной к нему форменной бумажкой, - явно из отдела писем, только не нашего, а сверху.

Письмо было отправлено по трем высшим адресатам; писала Глафира Анатольевна, мать Оли.

В общем-то я сразу понял, в чем дело, ознакомившись с первым абзацем. Я не ошибся: <Издевательство над беременной женой>, <вправе ли человек с таким моральным обликом работать в комсомольской прессе>, <как соотнести святое слово <перестройка>, а она ведь и морали касается, с тем, что любовники - Е. Нарышкина и мой зять, отец ребенка, которого носит под сердцем дочь, - на страницах газеты призывают к справедливости и честности, к духовности и моральной чистоте, а на самом деле глумятся над этими святыми для каждого советского человека понятиями>.

Ну, и все в таком роде: как я унижал Ольгу рассказами о моих прошлых любовницах, не таясь, продолжал с ними встречаться, не ночевал дома, а потом и вовсе выгнал из квартиры несчастную женщину - такое действует убойно.

– Ну и что?
– спросил я, вернув письмо главному с резолюцией на бланке: <Разобраться и сообщить>.

– Тебе видней, - ответил он.
– Даже будь это неподписной текст, я бы и то не решился бросить в мусорную корзину: речь идет о беременной женщине.

Раньше я называл главного, как и было принято в молодежной газете, по имени и отчеству, конечно же на <вы>. Он старше меня на девять лет, шеф, член бюро и все такое прочее; я не очень задумывался, что в такого рода отношениях заложена холопская покорность - с одной стороны и барская всепозволенность - с другой. Я осознал эту ситуацию именно сейчас, каким-то внезапным, жарким озарением.

– А ты позвони моей жене, Оле, - сказал я главному, спокойно, без малейшей демонстрации перейдя на <ты>.
– Пригласи ее к себе, побеседуй. Спроси, отчего у нас случился разлом? А потом послушай меня.

– Хорошо, - главный, не дрогнув лицом, кивнул.
– Вполне разумное предложение, принимаю... Давайте телефон вашей жены, записываю...

Он перешел на <вы> так же мягко, никак не выказывая слом его отношения ко мне.

Я продиктовал номер:

– Оля сейчас живет там.

– Давно?

– Четыре месяца.

– Вы предпринимали какие-то шаги, чтобы ее вернуть?

– Да.

– Какие именно?

– Это мое дело.

– Так или иначе, но вам придется рассказать об этом на собрании...

– Я не буду рассказывать об этом на собрании.

– Почему же? Вопрос ведь поставлен... Не считайте, что я сразу же стану на сторону вашей тещи, я отношусь к вам с уважением и ценю вас как одаренного журналиста... Но я не могу пройти мимо этого, - он кивнул на письмо, - человеческого документа... Да и коллектив меня не поймет...

Ну и формулировочка! Горазды же мы на змейство, попробуй возрази, <на коллектив замахиваешься>?! Я на ханжество, замахиваюсь, не на коллектив.

– Значит, звонить не хотите?

– Отчего же? Я поручу это Василию Георгиевичу...

Вася Турбин, он же Василий Георгиевич - секретарь нашего партбюро, ему двадцать семь лет, хороший парень, прошел на выборах единогласно, редкий случай.

– Хотите, я приглашу его?
– поинтересовался главный.

– Хочу. Он еще не читал?

– Нет. Я ждал разговора с вами...

– Очень хочу, - повторил я.
– Надеюсь, этика позволит мне присутствовать при его разговоре с Глафирой Анатольевной?

– Не знаю... Посоветуемся...

Наш секретарь пожал мне руку: <Привет, старик, я тебя сегодня искал, куда запропастился?>; обернулся к главному: <Что случилось?>

Тот молча протянул ему письмо.

Вася прочитал стремительно, лицо его пожухло, словно цветок на солнцепеке; он поднял на меня голубые глаза, в которых была нескрываемая растерянность, и тихо спросил: