Чтение онлайн

Надо же, — подумала Соня. — Подъезды же убирает толстая тетечка-техничка, как ее там? Наталья Викторовна? Или Александровна? Мама просит ей мелочь давать, но мне стыдно, и я не даю, а может, ей и правда бы пригодилось? Надо насобирать пятьдесят рублей и отдать бумажкой, наверное?..

Соня опустилась на ступеньку, прижалась лбом к расписанной стене. Посидела так немного, сдерживая тошноту, от усилий заложило уши, и подводный мир приблизился еще плотнее. Соня отодвинулась от стены так, чтобы буквы перестали сливаться, и присмотрелась. Мелкие, крупные, печатные буквы, прописные буквы, черные и красные, потекшие и четкие — они покрывали стены от пола до потолка, не оставляя ни сантиметра чистой поверхности. Соня провела пальцем по ряду тех, что тянулись от

нее вверх по лестнице на этажи, до которых Соне еще предстояло вскарабкаться. Под кончиком пальца стена чуть вибрировала — гудела от ярости и боли, вдавленных в нее чьей-то неудержимой силой.

Соня вдохнула поглубже и позволила буквам собраться в слова. Сдохни. Ненавижу. Умри. Сама виновата. Ты ничто. Не заслуживаешь. Лучше бы тебя не было. Молчи. Исчезни. Тебя никто не любит. Соня убрала руку.

Каждое слово имело свой вес, температуру и текстуру. Ненавижу было горячим и острым, как укус. Сама виновата — холодным и тупым, как камень, забытый в кармане. Никто не любит было прожженной дырой от окурка, и пахло затхлым табаком, и болело невыносимо.

Соня поднималась по ступеням, а стены шептали ей в затылок, и она не могла заставить себя их не слушать, и за каждым словом она различала того, кто произносил их. Мать, равнодушно оглядывающая своего ребенка. Одноклассник, запускающий злую волну унижения. Собственная голова в три часа ночи, когда не спится и кажется, что все самое гадкое про тебя — единственная правда и нет никакой другой.

На площадке второго этажа Соня остановилась. Дверь боковой квартиры была приоткрыта — щель в ладонь шириной, из нее падала полоска тусклого света. Соня не хотела заглядывать в нее, но толкнула дверь и вошла в прихожую, перегороженную трехколесным великом. Соня протиснулась мимо и застыла на пороге кухни.

Женщине было лет сорок, может, меньше — трудно сказать, потому что лицо у нее было измотанным и серым, как у старух. Волосы растрепаны, мягкие треники растянуты на коленях, одна лямка домашней майки съехала с плеча. Женщина стояла у плиты и мешала ложкой в кастрюле. Кастрюля была дырявая, Соня видела, как из нее вытекает каша прямо на конфорку, шипит и дымит, а женщина продолжала помешивать методичным движением. Свободной рукой она качала коляску — туда, обратно, туда, обратно, через край люльки Соня разглядела разворошенный кокон из детского одеяльца, абсолютно пустой. Соня сделала шаг, порожек скрипнул под ее весом, женщина обернулась, и Соня сразу ее узнала: Лариса Рябова, сорок один год, трое детей, вышла в «Пятерочку» за молоком в два часа дня. На фото с форума поисковиков она была моложе и улыбчивее, теперь ее черты присыпались пылью, но это точно была она.

— Лариса, — позвала Соня, — я пришла за вами.

Женщина отвернулась и продолжила мешать вытекающую кашу. Коляска снова задвигалась туда и обратно, туда и обратно.

Соня попятилась к выходу, пустой и равнодушный взгляд Ларисы, прошедший сквозь нее, только добавил зыбкости, еще чуть — и Соня бы провалилась через пол на этаж ниже, а может, и глубже. Она схватилась за дверной косяк, подышала немного, ощупывая твердое дерево под пальцами, и выбралась обратно на лестничную площадку.

Дверь напротив распахнулась сама собой, Соне оставалось только подойти к ней. Из квартиры доносился неясный шум, словно по полу кто-то волоком тащил ковер, скрученный в рулет, и при этом сдавленно поднывал, как больная собака. Соня бы рванула по лестнице вниз, выбежала бы на улицу, только не было здесь никакой улицы, и бежать было некуда. Она вошла в квартиру и медленно пересекла коридор, хватаясь за стену, чтобы не упасть.

Девушка ползала по полу большой комнаты на коленях. Она была молодой, лет двадцати пяти, не больше, в джинсах и свитере, длинные волосы падали на лицо. Ноги ее были связаны собачьим поводком — красным, с удобной ручкой и светоотражающими нашивками, такие покупают заядлые собачники. Теперь поводок не давал девушке подняться, только ползти. Она и ползла —

от одного края комнаты к другому, собирая с пола таблетки. Их было много, они закатились под диван, под батарею, в щели между плинтусами. Девушка подбирала каждую таблетку, крепко зажимала в кулаке и ползла за следующей. Соня не могла отвести глаз от ее рук — красные костяшки, покрытые цыпками и ссадинами пальцы. По правому запястью тянется травяной браслет татуировки. Соня разглядывала ее на объявлении о поиске пропавшего человека и думала, что по такой татуировке Марину Хохлову точно опознают, если что. Она вышла погулять с собакой вечером, лабрадор вернулся домой один.

Соня не стала ее звать. Марина была не здесь, а где-то глубоко в монотонности: найти, подобрать, сжать. Найти, подобрать, сжать. Соня вышла из ее квартиры, прикрыв за собой дверь. Лестница на третий этаж пахла резиной и резким потом.

Мальчик катался на скейте прямо по площадке — к стене и обратно к перилам, после снова к стене. Колеса постукивали на стыке плит, а мальчик покачивался на доске и плакал. Слезы катились по щекам непрерывно, как вода из приоткрытого крана.

Соня уже знала, кто это. Артем Чернов, пятнадцать лет. Катался в скейт-парке на Яузе, друзья и не поняли, куда он пропал.

Следы появлялись на его лице и исчезали. Красные полосы проступали из-под кожи, держались секунду и таяли. Двойка, написанная красными чернилами, такая четкая, что почти выпуклая. Буквы, мелкие, торопливые, учительским почерком на полях воображаемой тетради: отвлекается, не старается, способностей нет. Потом широкий и плоский след от обидной пощечины.

Соня протянула мальчику руку, и тот на секунду посмотрел в ее сторону. Взгляд у него был стеклянный и неживой. Потом Артем снова отвел глаза и поехал к стене.

— Артем, — позвала Соня тихо. — Артем, я тебя вижу.

Он не ответил. Но плечи легонько вздрогнули, будто расслабились слегка. Соня проскочила мимо него, вернувшегося на линию движения от стены до перил, и толкнула дверь квартиры, из которой сквозило тоскливым и затхлым душком. Дверь не поддалась, Соня собрала остатки сил и толкнула еще раз, дверь нехотя сдвинулась, и Соня смогла протиснуться внутрь, наступая прямо на кучу упаковок от готовой еды. Все эти коробочки, деревянные палочки, картонные коробки и пластиковые боксы хрустели у нее под ногами, а тяжелый запах протухшей жирной еды бил в нос, пробираясь сквозь отупление провалившейся реальности. Соня даже взбодрилась, будто нюхнула нашатыря, и рванула в комнату, из которой доносилось тревожное голубое сияние.

Парень сидел в кресле лицом к столу. Перед ним стоял монитор, исходивший этим самым сиянием, ничего, кроме равнодушного голубого провала, на нем не было, но парень смотрел в этот экран не отрываясь. Одна его рука лежала на клавиатуре, вторая двигалась по коврику, медленно и методично шарила перед собой, искала мышку, которой не было. Соня видела провода — они обвивали запястья парня, шли по плечам, перехватывали грудь, будто он сам себя примотал и забыл об этом.

Дмитрий Носов, тридцать четыре года, вспомнила Соня. Не вышел на созвон в понедельник. Квартира закрыта изнутри, ноутбук включен, в кружке недопитый кофе.

— Дима, — позвала Соня, ни на что не надеясь.

Рука на секунду замерла и снова зашарила по коврику.

Соню ждал пятый этаж подводного замка Тритона. Здесь лестница пахла не кислятиной и затхлыми тряпками, а чем-то живым. Свежим кофе, сваренным в турке, шлейфом древесных духов и табаком. Соня вдохнула поглубже, ментоловый дым вошел в легкие раньше, чем из-под единственной приоткрытой двери раздались голоса.

Тишина в Провале была осязаемой: руку протяни — и почувствуешь ее слои и пустoты, но теперь, стоя на площадке пятого этажа, Соня отчетливо различала два голоса. Один — низкий, мужской, быстрый, оправдывающийся. Второй — выше, резче, с той особенной звонкостью, которая бывает у голоса, который вот-вот сорвется на слезы. И Соня знала его.