Чтение онлайн

— Не ходи никуда одна, — бросил он. — Ладно?

— Я еще немножко подышу и вернусь домой. Разгоню всех спать. А утром увидимся, да?

Егор набросил капюшон на голову, улыбнулся Соне из своей спасительной темноты:

— И пойдем проваливаться.

Соня не стала спорить. Карусель еще чуть крутилась по инерции, потом остановилась. Егор быстро скрылся за кустами сирени, только слышно было, как он ворчит в трубку: да иду я домой, чего ты начинаешь, сама говорила, что мне надо больше гулять.

Август пах отцветающей липой. Соня поднялась. Одернула куртку — рукава были длинноваты. Сунула руки в карманы и медленно пошла через двор к дороге, куда несли ноги, а ноги, как выяснилось, отлично помнили старый маршрут.

Вот школа — пятиэтажная,

кирпичная, с выкрашенным в синее забором. Окна темные, август, каникулы. Соня остановилась у ворот. Ольга водила ее сюда за руку, крепко держала, почти тащила, потому что опаздывала на первую пару в универ, и ее каблуки стучали по асфальту. Рука у нее была горячая и сухая, пальцы стискивали Сонины запястья так, что оставались красные полосы.

Ворота были заперты. Соня пошла дальше.

Двор за поворотом с тополями и скамейкой у третьего подъезда. Вон та скамейка. Тема Соломин в десятом классе пах дешевым дезодорантом и жвачкой. Соня долго потом думала, что поцелуи должны пахнуть именно так. Но оказалось, что не обязательно.

На скамейке, плотно переплетаясь телами, сидела юная парочка. Соня отвела глаза и скользнула мимо них.

Ларек на углу Соня увидела издалека — он не закрылся, только вывеску поменял. Раньше тут продавали чипсы и холодную газировку. Они с девчонками забегали после уроков, наскребали по карманам мелочь. Газировка была приторная, синтетическая, со вкусом абсолютной свободы. Однажды Соня столкнулась здесь с Ольгой, та купила в ларьке пачку сигарет и тут же закурила, увлеченно болтая с приятелем из универа. Через неделю Соня с Ольгой поссорились, из-за чего, уже не вспомнить, наверное, из-за какой-то ерунды, платья или телефона, и Соня пошла к маме, сдала Ольгу со всеми ее сигаретами. Случился феерический скандал с перетряхиванием вещей, унизительными криками и хлопаньем дверей. Но Соне не было стыдно, она крепко знала, что курить плохо, а вот ябедничать — нет. Она так и не извинилась. Не успела, потом забыла, потом стало как будто незачем.

Соня свернула на параллельную улицу. Остановка была на том же месте — желтая, с облупившимся навесом. Соня остановилась. Нет, не может быть, остановки сто раз уже поменяли, теперь они — стеклянные будки с яркими табло. Соня потянулась и дотронулась до старой краски, та пузырилась под пальцами. За спиной у Сони вспыхнуло синим, потом красным. Соня обернулась, зная, что увидит.

Скорая стояла здесь. Задние двери распахнуты, носилки выехали по полозьям на асфальт, папина рука свесилась с края, а мама стоит рядом, придерживает эту руку двумя своими, говорит что-то быстро и неразборчиво. Соня вросла в тротуар, держит пакет с вещами. Пакет тяжелый, в нем кружка, тарелка, спортивный костюм, сменное полотенце и простынь. Соня не знает, куда его деть. Пакет заберет усталый фельдшер, двери скорой закроются и увезут папу.

Он не вернулся из той больницы. И прежняя мама тоже. За одну ночь в приемном покое реанимации она стала маленькой и осевшей, Соня сразу почувствовала, как внутри у мамы треснуло что-то литое и опорное. Мама обнимала Соню, плакала, требовала ее присутствия, требовала ее внимания, звонила по три раза в день. Соня задыхалась от этой любви и ненавидела себя за то, что задыхается под ее тяжестью.

Воздух стал гуще.

Соня пошла сквозь него, не разбирая дороги. Где была Ольга, пока мама душила Соню своей заботой? Почему не разделила груз маминой любви? Может, потому что Соня была похожа на отца, те же глаза, тот же нос, такой же смех, а Ольга — ребенок раннего маминого романа, отделилась от их горя, осталась совсем одна со всей чуждостью? Почему ты не думала про это раньше, Соня? Почему жалела себя, оставшуюся без папы, когда у меня, Сонь, у меня папы и не было никогда. Да перестань, папа был общий, он тебя тоже любил жутко, вспомни! Он тебя удочерил, он тебе универ оплачивал, когда ты на бюджет не поступила. Как же вы меня этим бюджетом затрахали, Соня, ты бы знала. Да пошла ты, Оль, к черту, ты ничего хорошего не запоминаешь,

только плохое. А ты часто хорошее помнишь, а? Ты хоть что-нибудь хорошее про меня помнишь?

Ноги продолжали идти. Соня не давала им команды, они шли сами по улице, по переулку, мимо закрытого шиномонтажа, мимо подстанции с гудящим трансформатором, мимо старой водонапорной башни, которую все обещали снести еще в нулевые. Воздух наполнился грозовым электричеством, им невозможно было дышать, только прорываться через него, через шум в голове, через Ольгу, через память, через вину.

В голове нестерпимо шумело, будто под черепом включился низкочастотный транзистор. Соня остановилась, попробовала сориентироваться. Узнала улицу — Нижняя Сыромятническая. Узнала забор с граффити. За ним в темноте угадывалась строительная сетка.

Ноги не остановились. Соня попробовала повернуть, приказала себе повернуть — ничего не вышло. Не то чтобы тело не слушалось, просто желание остановиться стало таким незначительным, таким легким, а желание идти вперед — таким очевидным, единственно важным. Соня не хотела идти на пустырь, но отчаянно этого хотела. Там ничего не было, но было, конечно, было. За сеткой в темноте что-то светилось, как фосфор на старых часах. Соня смотрела на этот свет и чувствовала острое и ясное узнавание.

Это легкое мерцание, этот запах — сигареты, духи с мускусом и еще неуловимое, но знакомое с детства, с общей комнаты, с ночных разговоров через темноту. Все это было Ольгой. И она была там. Земля под ногами стала мягкой, как будто асфальт кончился. Соня сделала еще шаг, еще. Голова кружилась, шумело везде: в руках, в коленях, в пятках. Строительная сетка была рядом, Соня протянула руку — пальцы прошли сквозь нее, как сквозь воздух. Она посмотрела на свою руку с легким удивлением. Но руки не было. Ничего не было, даже мягкой земли под ногами. Исчезли гул трансформатора, далекие машины, чье-то радио из открытого окна. Тишина была плотной, как в ночном лесу.

Последнее, что Соня успела подумать: вот же дура, оставила анкер на столе! И потом еще одно: надо было поцеловать Виктора, все-таки надо было его поцеловать.

Пять этажей, четыре подъезда, все панели на месте, ни одной трещины, будто и не было ни обрушения, ни сноса, ни строительной сетки, ни густой пыли, осевшей на бетонных плитах. Соня задрала голову, дом высился над ней, словно подрос на несколько этажей. Окна были темными. Ни одной лампочки не горело в комнатах за ними. Ни одного силуэта не мелькало за занавесками. Соня потянула ручку подъездной двери на себя, пальцы не почувствовали прикосновения к холодному металлу, но дверь послушно открылась, без щелчка или скрипа.

Внутри пахло старым деревом и кислыми вещами, которые забыли на открытом балконе под дождем и снегом, а потом зачем-то внесли обратно домой. Под ногами скрипела мелкими осколками старая плитка, на стене висели почтовые ящики, один был приоткрыт, из него торчал уголок газеты. Соня попыталась разглядеть дату. Но числа не было. И буквы не складывались в название — так бывает во сне, когда тело начало просыпаться, а мозг еще хватается за зыбкие образы. Соня моргнула, и газета растворилась в мутном воздухе.

Наверное, провалилась еще глубже, — подумала Соня и начала подниматься по лестнице.

Ступени чуть пружинили под ногами, перила чуть ощутимо холодили пальцы. Соня вспомнила, что в детстве мечтала стать Русалочкой из диснеевского мультика. Будь у нее рыбий хвост, она бы осталась под водой — петь смешные песенки с полосатыми рыбками и плавать по залам подводного дворца. Ей даже снилось, как она кружится в водной невесомости, отталкиваясь от мраморных ступеней. Провалившаяся реальность была похожа на сон, только вместо роскошных апартаментов царя Тритона Соня медленно тонула на бетонной лестнице. Голова кружилась, ноги все глубже увязали в мягкой ткани ступеней. Соня оперлась ладонью о стену, чтобы не завалиться, и под ее пальцами тут же начали проступать размытые буквы.