Провалы
Шрифт:
— Зинаида Альбертовна и мне не показалась приятной женщиной, — покачал тот головой. — Но мой отец болен, он давно перестал отделять реальность от вымысла.
— Наша реальность как-то очень с вымыслом перемешалась, не находите? — едко заметила Ника и поднялась с дивана.
— Ты куда? — вскинулся Егор.
— Пописать, — скривилась она. — Можно? — Егор смущенно кивнул. — Благодарю. Может, пока я там свои дела делаю, вы тут на пальцах скинетесь, кто из вас будет анкером…
И ушла, неловко переступая отсиженными ногами. Соня проводила ее взглядом.
— На
— Я тоже не понял, — признался Егор.
Они оба — взлохмаченные и рассерженные — казались такими похожими, как отец с сыном, но не замечали этого и даже щеки надули от недовольства друг другом. Соня уперлась головой в подушку дивана и шумно выдохнула.
— Заходят как-то в бар бумер с зумером, — пробормотала Соня. — Скинуться, ну! Вы что, не знаете?
И она затрясла в воздухе пальцами, складывая то ножницы, то бумагу, то камень. В воцарившейся тишине было слышно, как Егор цокнул языком и снова спрятался за капюшоном, Виктор же решил выкурить еще одну сигарету. Так они и молчали, пока не вернулась Ника, размахивая мокрыми руками, чтобы те скорее высохли.
— С чистыми полотенцами в этом доме напряженка, — сказала она и оглядела хмурые лица. — Как и с анкерами, да, господа резонаторы?
Дальше их Соня не слушала. Слова долетали обрывками: надо ехать, прямо сейчас или с утра, засветло лучше — и разбивались о внутреннюю стену, за которой начинала закипать лава раздражения. Опять руины, строительная сетка, битый бетон, они четверо шатаются по пустырю, как придурки, и пытаются почувствовать то, чего не существует на самом деле.
Соня встала с дивана.
На нижней полке стеллажа, между стопкой журналов и засохшим фикусом в горшке, стояла коробка. Соня достала ее, сняла крышку. Деревянные бруски — пятьдесят четыре штуки. Соня смахнула документы в сторону и выложила деревяшки на журнальный столик, начала собирать башню.
Разговор за спиной не останавливался.
— …карта нужна, я могу распечатать…
— …в темноте там делать нечего, это точно…
— …Зинаида Альбертовна сказала, что времени…
Соня вытащила брусок из середины. Поставила сверху. Башня качнулась и устояла.
Интересно, сколько вечеров Ольга провела с этими брусками. Играла сама с собой — строила, разбирала, строила снова. Кто вообще собирает то, что заведомо упадет? Снова и снова, снова и снова. Кто тащит домой чужих собак, подкармливает соседских детей, переводит деньги незнакомцам в интернете — и все это так, что самой потом не хватает на еду? Кто приходит на помощь первым, а сам просит о помощи, только когда все счета уже заблокированы из-за просрочек по кредиту? Соня вытащила еще один брусок.
Я иногда сама себя боюсь, Сонька, зато я живая, а ты — нет.
Башня рухнула. Грохот был неожиданно громким. Егор дернулся так, что чуть не съехал со стула. Ника прижала ладони к ушам. Виктор у окна обернулся.
— Извините, — пробормотала Соня.
Она начала строить башню заново. Руки нашли один брусок под столом, подобрали три других с пола, четвертый
— Соня, — позвал Виктор.
— Секунду.
Она выложила первый ряд. Второй. От прикосновения к шершавой поверхности брусков зудели кончики пальцев. Третий ряд. Башня росла.
— Соня, — повторил Виктор, голос его звучал встревоженно. — Очевидно, что внутри Провала от меня не будет толку. Я ничего не чувствую. Ни вибрации, ни голосов.
— Может, это и к лучшему, — огрызнулась Соня, не поднимая головы.
Виктор помолчал.
— Может. Зато я могу работать руками, ломать, если понадобится, сдвигать или держать. — Он чуть помедлил. — Если вам нужен кто-то, кого Провал не парализует, — это, скорее всего, я.
— Человек-арматура, — хмыкнул Егор.
Виктор тоже легонько улыбнулся. Соня чувствовала, как его наполняет давно забытое тепло, похожее на молочную пенку. Соня бы порадовалась за него, но руки были заняты четвертым этажом башни. Пятым. Пальцы зудели нестерпимо.
Кто тащит домой чужих собак? Кто живет с зудящей необходимостью спасти весь мир? Кто роняет и строит снова, потому что не умеет иначе? Ольга называла это «быть живой». На сессиях Евсеева называла это нездоровыми выходками, дисфункциональным поведением, инфантильностью и банальной безответственностью. Кто-то из них был неправ.
— Башня падает, если вытащить не тот брусок, — сказала Соня.
В комнате стало тихо.
— И стоит, если вытащить правильный, — добавила она. — Нужно просто выбрать…
Она вытащила один брусок — осторожно, двумя пальцами, не дыша. Поставила сверху. Башня качнулась, подумала и осталась стоять. Соня осторожно отвела от нее руки, поднялась, стараясь не задеть стол. Она чувствовала, как напряженно следят за ней остальные резонаторы, как сгустился в комнате воздух, какой мутный и тяжелый он стал — настолько, что не вдохнешь. Соня рванула к балкону и выскочила наружу, там как раз затухал еще один день.
Вечер был теплый и влажный, пах тополями и где-то далеко цветущей водой. Внизу, во дворе, мальчик гонял мяч, считал удары вслух, сбивался и начинал снова. Соня облокотилась на перила, достала из мятой пачки сигарету, чиркнула зажигалкой. Какая уже разница, правда, Оль? Постоим тут с тобой, покурим. Сигарета выскользнула из пальцев, крутанулась в воздухе и исчезла где-то между балконными плитами внизу.
Соня смотрела ей вслед. Мальчик во дворе досчитал до семи, ударил мимо и жестко выругался, абсолютно по-взрослому. Интересно, где его мама? Может, тоже провалилась и теперь барахтается в невидимой паутине?
— Соня.
Виктор стоял в дверях балкона, держась за косяк. Смотрел напряженно.
— Я в порядке, — сказала Соня.
— Я не спрашивал.
Он все-таки вышел. Встал рядом, тоже облокотился на перила. Плечо его оказалось в нескольких сантиметрах от Сониного плеча.
— Послушайте, — сказал он. — Егор прав, мы можем поехать и посмотреть, просто попробовать что-нибудь сделать. А если ничего не выйдет, то мы уедем, и через месяц все это будет казаться странным сном, который незачем пересказывать.