Чтение онлайн

Соня подцепила ногтями паутинную нить и просунула пальцы между ней и ледяным коленом Ольги. Та трепыхалась, пробуя встать, но паутина крепко держала ее, не вырваться.

Когда папа умирает, Ольга оформляет документы, звонит в морг и похоронное бюро, сообщает всем дальним родственникам, с которыми не виделись лет десять, составляет список приглашенных на поминки. Все это время мама лежит лицом к стене, а Соня переползает между спальней и ванной, где умывается ледяной водой, чтобы перестали болеть глаза. На третий день мама поднимается, оглядывает Ольгу — мрачную, но спокойную — и говорит: он любил тебя как родную, а ты по нему ни слезинки не пролила. Ольга домывает тарелку, ставит на сушилку, вытирает руки полотенцем, отвечает, иронично заламывая бровь: мне

было некогда, мам, без меня вы бы его из морга еще неделю не забрали. Соня видит, как Ольга выходит на балкон и закрывает за собой дверь, как стоит там одна с идеально ровной спиной, нужно было выскочить к ней и обнять, но Соня остается на месте.

Нить под пальцами натянулась и впилась глубже. Кровь потекла вниз по запястью.

Ольга переезжает каждые полгода — из одной квартиры в другую, квартиры все хуже и хуже. Соня знает это в общих чертах: про тараканов и плесень на стенах, про соседей-алкашей — одного вчера вывернуло прямо у двери. Ольга занимает у подруг, у знакомых подруг, у совсем незнакомых знакомых подруг, отдает, и снова не хватает, и снова занимает. Когда она звонит, Соня слышит только очередную просьбу и раздражается, и отвечает коротко, и сбрасывает иногда, потому что занята, потому что устала, потому что Ольга и ее проблемы бесконечные и необъятные, как дыра, в которую сколько ни кидай — все мало. Соня не слышит, как Ольга стесняется. Не знает, что та каждый раз стоит с телефоном в руке, уговаривает себя: ну давай, ну она же сестра, ну не съест же. Набирает и выдыхает в трубку что-то быстрое и виноватое, потому что просить — хуже всего на свете, хуже тараканов, и плесени, и блюющих соседей. А потом мама собирается переезжать из старой квартиры к новому мужчине, звонит Соне посоветоваться: может, предложить Ольге пожить дома? Соня говорит: ну конечно, предложи. И чувствует не радость, а глухое раздражение: опять проблемы Ольги решаются чужими руками, но хоть деньги просить перестанет, и то хлеб.

Скользкие нити паутины резали пальцы, выскальзывали из рук и все сильнее опутывали Ольгу. Соня хватала их, тянула все сильнее, рвала, но упускала снова и снова.

— Пусти, — прохрипела Ольга. — Пусти меня. Ты только хуже делаешь.

Ольга приходит в приют каждую субботу. Там моет вольеры, выгуливает собак, сидит на полу с теми, кого никак не заберут в семью, — с некрасивыми, старыми, покусанными. Соня не знает этого, потому что ни разу не спросила. Не знает и про собаку — про смешные уши, которые никак не могут решить, стоять им или висеть, про холодный нос, который Ольга каждое утро чувствует у себя на щеке. Первый раз в жизни кто-то любит Ольгу просто так, ни за что, верно и без условий — просто потому, что она есть, просто потому, что семья. Но она отвлекается всего на секунду, одну секунду, и доверчивая ее собака успевает подхватить с земли лакомство с крысиным ядом. Они ушли в сторону от дорожек парка, откуда здесь отрава, как такое могло произойти? Связи нет, никто не поможет, некуда бежать. Пена из пасти течет сначала белая, потом окрашивается кровью, судороги ломают еще живое, еще теплое тело, Ольга прижимает его к себе и говорит — ну не надо, ну я тебя прошу, ну пожалуйста, — но понимает, что собака уже не дышит. Глупая. Тупая. Идиотка чертова, лучше бы это тебя отравили. Ольга звонит Соне, Соня не берет трубку. Соня не узнает про долгую дорогу по ночному парку, про холмик, на котором Ольга лежит до рассвета, про то, какая земля под ней холодная и твердая, а небо — огромное и совершенно безразличное. Потом Ольга долго кашляет. Соня ругает ее: это все твое курево, Оль, сколько можно.

— Перестань, — прошептала Ольга.

Она положила голову на столик, свесила руки до пола, окончательно сломалась и теперь была похожа на куклу, которую забыли на балконе однажды и навсегда. Соня почувствовала, как растревоженная ее руками паутина высасывает из Ольги последние силы, но не могла отпустить, не могла отступить: они теперь связаны, все втроем — сестры и паутина, паутина и сестры, никогда еще Соня не была так близка ни к кому, как к этой поломанной иссохшей женщине и хищным нитям, что впились в ее тело. Соня знала, что будет

в последней дозе непрожитого яда, которую Провал вкачает в Ольгу перед тем, как захлопнуться со всеми, кто застрял в нем.

Квартиры, которые Сергей продает достаточно неспешно, чтобы потрахаться в каждой минимум три раза. Кухни, где они пьют кофе из чашек, купленных специально для встреч с возможными жильцами. Диваны, пахнущие химчисткой, от них потом чешется кожа на спине и бедрах. Ольга уговаривает себя, что это не стыдно, что это не то, чем кажется, что он просто еще не готов, что обязательно уйдет от жены, вот только — немного еще, немного. Она верит. Она очень хочет верить. Она ждет, что кто-нибудь — хоть кто-нибудь — выберет ее. Выберет — и останется. Сергей не остается. И его слова, последние его слова: я устал, ты меня измучила, я хочу домой. Ольга толкает его, просто толкает, она хочет только, чтобы он замолчал и никогда больше не трогал ее на чужом диване, она никогда бы не… Но ковер, но угол журнального столика, но кровь из уха тонкой темной струйкой.

И ужас.

Такой, что реальность начинает расходиться прямо под руками — пузыриться и плавиться, как пленка над огнем. Ольга сидит на полу рядом с неподвижным Сергеем и смотрит на свои руки. Короткие ногти, татуировки на пальцах. Заусенец на большом. Она отдирает заусенец. Она не может остановиться.

Соня почувствовала этот ужас всем телом. Он вошел в нее через Ольгины пальцы и заполнил все до самого горла. Соня хотела отдернуть руки, но паутина уже подхватила ее, оплела, обездвижила рядом с сестрой, чтобы они навсегда остались лежать здесь, как на старом диванчике — спина к спине.

— Оля, — выдохнула Соня, и слезы потекли у нее по щекам. — Оля, прости меня.

Ольга вздрогнула, но уже не смогла открыть глаза.

— Я не видела, — чуть слышно зашептала Соня. — Я не хотела смотреть в твою сторону, понимаешь? Мне не нравилось, что я вижу, проще было просто не смотреть…

Паутина еще крепче стиснула Соню, ноги подломились, и она завалилась прямо на Ольгу, уткнулась лбом ей в плечо и мигом промерзла от ледяной безжизненности ее тела. Теперь в отражении мутного зеркала они красовались вдвоем: ликующая Ольга встряхнула волосами и прижала к себе Соню — юную, румяную и нежную, кажется, такой она когда-то выходила замуж, ужасно злая на Ольгу, которая опоздала на роспись и заявилась к банкету в неуместных джинсах. Теперь обе победно улыбались, сверкая неживыми глазами. Соня отвернулась, чтобы не видеть их.

— Зеркало врет, — повторила Соня, оттягивая от своего горла липкое щупальце паутины. — Мы никогда не были такими красивыми и довольными. Приглядись как следует. У меня сначала были прыщи, а потом сразу морщины появились. Ты вечно носилась с обветренной физиономией. А там, — она кивнула на отражение, — мы как отфотошопленные тупые версии, ну!

Глаз Ольга открыть не смогла, но губы у нее дрогнули. И от этого по паутине пронеслась короткая, но болезненная судорога. Соня чуть вывернула запястье, буквально на несколько миллиметров, но до кармана, налившегося тяжестью горячего анкера, стало чуть ближе.

— Слушай, — сказала Соня, старательно напрягая руку, чтобы выиграть еще немного свободы, — а помнишь, как ты на мне стричь училась?

Ресницы Ольги дрогнули — она приоткрыла глаза, мутная пленка на них начала рассеиваться.

— Ты мне кривую челку отмахнула, — продолжила Соня. — И такую короткую, что ее никакие заколки не брали. Ходила как чучело.

— Ты сама дернулась, — хрипло отозвалась Ольга.

Соня извернулась, чтобы оказаться к ней поближе, но нить паутины в ответ стиснула ее еще сильнее.

— Я дернулась, потому что ты ножницами размахивала и чуть мне глаз не выколола ими.

— Ножницы были тупые.

— Оля, ты стригла меня кухонными ножницами для курицы.

Губы у Ольги дрогнули сильнее. По нити, обвивавшей ее плечо, пробежала судорога — и та чуть провисла.

— Зато бесплатно, — сказала Ольга.

— Бесплатно, — согласилась Соня. — Дешево и сердито. Особенно сердито. Мама потом три дня на тебя орала.

— Мама на меня всегда три дня орала. Это был ее базовый режим.