Побег
Шрифт:
— Повыше нуля, — ответил я, содрогаясь от воспоминания.
— Все-таки у тебя лошадиное здоровье! — покачала головой Лариса.
— Не скажи! — запротестовал я. — Если бы лошадь курила так же много, она бы давно сдохла.
— Опять что-нибудь с женщинами связанное? — предположила Лариса с осуждением.
— Ну да, — подтвердил я. — Романтическое приключение. Хотел произвести впечатление на девушку.
— Как-то сложно у вас все это происходит, — неодобрительно отозвался Данила. — А нельзя было просто пригласить ее в клуб, на
— Ты бы еще предложил пивом ее угостить, — укоризненно ответил я. Для меня противоположный пол делится на женщин и на тех, кто пьет пиво. Есть еще, правда, те, кто пьет пиво с соленой рыбой, но этих я даже не знаю, к кому отнести.
— А что? — пожал плечами прозаичный Данила. — Пиво — это нормально. Экономично. Лучше, чем в Урале барахтаться. Ну, если вы такой эстет, то заказали бы ей джин с тоником.
— Можно было подарок сделать, — подсказала Лариса. — Какой-нибудь оригинальный.
— Папа говорит, что из всех оригинальных подарков девушки больше всего любят деньги, — заметил Данила.
— Цветам они тоже радуются, — отозвался я. — Хотя деньгам, надо признать, больше.
— Может, хватит про деньги? — довольно резко отозвалась Лариса, не поддержав нашего тона. — Как будто это самое главное в отношениях!
Данила быстро взглянул на меня и едва заметно пожал плечами, показывая, что ничего не может поделать с раздражительностью матери.
— А что, по-твоему, для женщин главнее? — с любопытством спросил он ее. — Секс, что ли?
— При чем тут секс? — Лариса была шокирована его цинизмом. — Я имела в виду любовь!
Данила изобразил на лице недоумение.
— Мам, а любовь — это как? Без секса, что ли? Или без денег?
— Перестань говорить пошлости! То, что ваше поколение признает только материальные ценности, еще не значит, что ничего другого на свете не существует.
— Да полно чего существует хорошего, — миролюбиво согласился Данила. — Главное, чтоб денег на все хватило.
— Чушь! — возмутилась Лариса. Она видела, что он ее дразнит, но все равно горячилась.
— Ну, хорошо, — не отставал Данила. — Назови хоть одну нематериальную ценность. Про любовь ты уже сказала.
Лариса запнулась, не сразу найдясь с ответом.
— Чувство собственного достоинства, например!
Данила подумал и состроил гримасу. Он явно не воспринимал сентенции матери всерьез.
— Если денег нет, то откуда это все возьмется? — поинтересовался он. — Любовь, морковь, собственное достоинство там всякое?
— Прекрати немедленно! — воскликнула Лариса. Его снисходительная интонация выводила ее из себя. — Где ты только этого нахватался?
Вообще-то и она, и я — мы оба понимали, где именно Данила этого нахватался.
— Не все в мире покупается и продается! — убеждала нас Лариса. — Если у кого-то много денег, то это еще не повод, чтобы унижать других. Тем более членов своей семьи! — добавила она без всякой связи.
В ее словах звучало привычное раздражение. Она явно не
— И в чем же ты видишь унижение? — спросил он с долей вызова.
Лариса покраснела.
— Жить в гареме, например! — выпалила она после мгновенного колебания.
Я схватился за горло и надсадно закашлялся.
— Кажется, правда воспаление легких, — прохрипел я, имитируя удушье. — Какая-то горечь во рту.
Мои конвульсии Данила оставил без внимания. Он нарочно с шумом допил чай, видя, что Ларису коробит от издаваемых им звуков, и с подчеркнутой неспешностью слез с высокого табурета.
— Ну, эту шарманку я уже слышал, — сообщил он. — Пойду телевизор посмотрю, может, хоть там что-нибудь умное скажут.
Лариса вспыхнула, но сдержалась. Данила вразвалку протопал в гостиную. Я подождал, пока из гостиной донесутся звуки какого-то фильма, и повернулся к Ларисе.
— Ты уверена, что эту тему нужно обсуждать в его присутствии?
— А ты думаешь, он не знает? — запальчиво возразила она. — Ошибаешься!
— Дело не в том, знает он или нет. А в том, что он любит вас обоих. Ему же неприятно и больно.
— А мне не больно?! — вскинулась она. — Вы так трогательно заботитесь друг о друге, что плакать хочется. А обо мне кто-нибудь подумал?
Я промолчал в ответ на этот риторический вопрос. Лариса вытряхнула из пачки ментоловую сигарету, закурила и разогнала рукой дым.
— Она мне свою ночную рубашку оставила, — вдруг проговорила она дрогнувшим голосом. — Нарочно засунула в шкаф, среди моих вещей, домработница и не заметила. Чего она этим добивается, может быть, ты мне объяснишь?
Разумеется, я не мог ей объяснить, чего добивается Олеся, рассовывая где попало свои ночнушки. Лично я так не делаю.
— Ты о ком говоришь? — спросил я, изображая недоумение.
— О девушке, с которой он здесь живет! — воскликнула она сердито. — Олеся, кажется, ее зовут? Или уже Олесю прогнали и другую заселили? Я давно в них запуталась. Сначала была Марина, потом Ольга, потом эта Олеся. Сейчас уже новые, наверное, появились, помоложе. Да я не желаю этого знать! Не нужно мне этого! Не хочу! Почему нельзя оставить меня в покое?! Мало того что какие-нибудь доброжелатели обязательно подвернутся и все тебе выложат, так еще сами гадючки ужалить норовят. То свое грязное белье подбросят, то еще что-нибудь придумают. Марина мне позавчера звонила, представляешь? Предлагала встретиться и поговорить. О чем мне с ней говорить, скажи? Она что, воображает, что мы с ней сядем, обнимемся и зарыдаем? Поведаем друг другу, как он нас на восемнадцатилетних девчонок променял? Сколько я в свое время из-за нее слез выплакала, бог ты мой! А сейчас вон и ее, бедняжку, в отставку отправили!