Чтение онлайн

На заводе давно хозяйничали бандиты, и ни один автомобиль не отгружался без оплаты установленной пошлины. Бандиты ловко пользовались жадностью заводского начальства и их родственников. За взятки и откаты огромные партии тачек отпускались фирмам-однодневкам, которые после этого бесследно исчезали.

Я следил за Ельциным, пытаясь по его лицу угадать, о чем он думает. Он хмурился, надувался, гримасничал, но кивал. Со стороны казалось, будто он ломает себя, соглашаясь по необходимости, через силу. Когда объявили его имя, он подошел к трибуне и, навалившись на нее, медленно оглядел зал. Присутствующие затаили дыхание в ожидании приговора. От решения президента,

известного своей непредсказуемостью, зависела их судьба.

— Завод мы не оставим, — медленно и твердо проговорил Ельцин. Зал с облегчением выдохнул. — Не оставим, — повторил президент, болезненно кривясь. — Он нам нужен. — Ельцин сжал губы, помолчал и поправился: — Он нужен всей России.

Раздался шквал аплодисментов. Заводские генералы не скрывали своего ликования. Торжествующий Разбашев бросился обниматься с Лисецким.

— А дед представляет, сколько у Разбашева домов за границей?! — с досадой вырвалось у Бони. — Или сколько у него бабок в Швейцарии?

Чувствовалось, что чужое везение наполняет его горькой обидой.

— Ты же сам говорил, что он все знает, — напомнил ему Артурчик. Бонина реакция его забавляла.

— Эх, — безнадежно махнул рукой Боня. — Все они одним миром мазаны. Деду сейчас главное переизбраться, Разбашеву с Березовским — еще пару арбузов спереть напоследок, пока деда не погнали. А что через год с заводом будет или со страной, им всем по барабану.

— Что касается Бориса Николаевича, то ты не прав, — заступился за президента Артурчик. — Он очень за страну переживает, хотя, конечно, по-своему. Просто в России даже экстрасенсы на год вперед боятся загадывать.

Не знаю, как с точки зрения большой политики, но во всех прочих отношениях прогулка на катере по Уралу в ноябре была исключительно дурацкой затеей. Представьте промозглый сумеречный осенний вечер, пять градусов тепла, мрачное небо в тяжелых тучах, мелкий дождь и неприветливую мутную реку. Порывистый пронизывающий ветер гнал грязные свинцовые волны с седыми гребнями.

Искать место, где доблестно утонул герой революции, нам предстояло на принадлежавшем заводу теплоходе, переделанном в современную прогулочную яхту. Здесь была одна большая каюта для банкетов, в которой кроме столов имелась зеркальная сцена с прожекторами по краям и мощная аппаратура для концертов. Еще несколько кают поменьше предназначались, видимо, для персонального отдыха начальников с секретаршами во время выездных совещаний.

На банкет пускали не всех, а лишь тех, кто согласно заранее утвержденному списку должен был ужинать с президентом. Таких набралось человек тридцать, что составляло примерно треть от общего числа собравшихся здесь. Остальным предстояло мучиться голодом снаружи. Прессу на теплоход предусмотрительно не взяли.

Понимая, что моя фамилия в числе избранных не значилась, я замялся, решая в какую из одноместных кают сподручнее нырнуть, ибо оставаться под дождем на мокрой палубе было невыносимо. Артурчик заметил мое замешательство, взял меня под руку и покровительственно направил к банкетному залу, куда уже вошли президент, губернатор и другие официальные лица.

— Со мной, — коротко бросил он стоявшему в дверях пожилому помощнику Лисецкого, и тот после некоторого колебания отступил, пропуская меня и Боню, который важно вышагивал рядом.

— Слышь, совсем нюх потеряли, — проворчал Боня как будто про себя. — Нормальных людей от лохов уже не отличают. На пенсию надо вовремя выходить.

Помощник,

который был на несколько лет моложе Бони, проглотил обиду, но проводил Боню неприязненным взглядом, запоминая. Между прочим, он был не единственным, кто взирал на моего товарища без нежности. В толпе отверженных, или, как выражался Боня, лохов, я заметил директора, которого Боня обрабатывал в аэропорту, пытаясь загнать под крышу. Вид у того был глубоко несчастный. На конференции слова ему не дали, и, простившись с надеждами на государственную поддержку, он обреченно, с тоской смотрел вслед Боне, примиряясь с ним как с неизбежным злом.

Стол был накрыт по-русски: осетрина, жареный поросенок, икра, соленья и очень много водки. Лисецкий и Разбашев расположились с двух сторон от президента, во главе стола. Силкина на сей раз отправили подальше, туда, где сидел хмурый Кулаков и вечно гонимые мэры малых городов. Поскольку визит плавно перешел из официальной части в неформальную, с Силкиным можно было уже не церемониться.

— Что вы будете пить: вино, коньяк или водку? — низко склоняясь к президенту, почтительно спросил официант в белом смокинге.

— Ты что, не знаешь, что Борис Николаевич не пьет? — зашипел на него Лисецкий.

— Кто тебе сказал? — сердито уставился на губернатора Ельцин.

Лисецкий смутился. Ссылаться на главу президентской администрации он не решился.

— Лей всего понемногу, — посоветовал Ельцин официанту. Недовольно оглядевшись вокруг, он увидел, что все опустили глаза и делают вид, будто ничего не слышали, и прибавил уже примирительно: — А я воду буду минеральную. Только без газа.

Разбашева после конференции распирало от радости. Самодовольно улыбаясь, он свысока поглядывал на остальных и поминутно обращался к президенту, то ли желая показать свою к нему близость, то ли не зная, как выразить ему признательность. Не дожидаясь, пока ему предоставят слово, он произнес первый тост, напыщенный, льстивый и длинный. Все с шумом вскочили и выпили стоя. Пользуясь своей отдаленностью, я остался сидеть не столько из фрондерства, сколько потому, что узкое пространство между столом и привинченным к полу стулом не позволяло выпрямиться. Толстякам вроде Величко и Калюжного и вовсе приходилось сгибаться пополам, что, впрочем, их ничуть не смущало. В этих неприличных позах они и оставались большую часть времени, поскольку длинные здравицы следовали одна за другой. Сам Ельцин, кстати, не вставал, лишь сопел, делая вид, что собирается приподняться.

Лисецкий вскоре перехватил инициативу у Разбаше-ва и, взяв на себя роль тамады, назначал тостующих. Чиновники пожирали Ельцина преданными взглядами и нетерпеливо дожидались своей очереди. Обед с президентом — вершина фантазии провинциального карьериста. Все понимали, что еще раз такого везения в их жизни не будет.

Ельцин слушал рассеянно, думая о чем-то своем. После очередного славословия он машинально чокался рюмкой водки, потом отставлял ее в сторону и делал глоток минеральной воды. Что-то не давало ему покоя, это было заметно.

— А ты что молчишь? — неожиданно обратился он к Силкину, прерывая кого-то из ораторов.

Силкин немедленно вскочил. Вообще-то он уже говорил одним из первых, но Ельцин то ли забыл, то ли захотел внести разнообразие.

— Я присоединяюсь к предыдущим товарищам, — пробормотал Силкин. Ничего умнее он не успел придумать.

— Тогда я сам скажу, — объявил Ельцин громко.

Все тут же смолкли. Держа нетронутую рюмку водки,

президент, кряхтя, втянул живот и все-таки поднялся.