Чтение онлайн

Когда я сказал: «Мистер Гриффон…», - он обернулся, отвлекшись от группы людей, приподнял брови и вопросительно посмотрел на меня. Холодными и пустыми глазами. Он не узнал меня.

Я произнес, скорее забавляясь, чем испытывая неловкость: «Я ваш сын… Я Нейл».

Он не выказал никаких эмоций, кроме удивления, и как само собой разумеющееся, словно ничего другого и не ожидалось ни с чьей стороны, предложил мне звонить и навещать его всякий раз, как я случайно буду проездом в Ньюмаркете.

С тех пор я заглядывал

к нему три-четыре раза в год, иногда пропустить рюмочку, иногда на ленч, но ни разу не оставался ночевать. В тридцать лет я проявлял при встречах с ним гораздо больше здравого смысла, чем в пятнадцать. Он по-прежнему пытался мне что-то запрещать, критиковать и карать, но, поскольку прошли те времена, когда я зависел целиком и полностью от его одобрения, и теперь он не мог запирать меня в спальне за несогласие с ним, я находил своего рода извращенное удовольствие от общения с отцом.

Когда меня срочно вызвали в Роули-Лодж после несчастного случая, я думал, что не смогу спать в своей комнате, в своей кровати, что лучше выберу другую комнату. Но все равно пришлось, потому что именно ее приготовили для меня, а в остальных мебель была прикрыта пыльными чехлами.

Слишком много воспоминаний вернулось ко мне, когда я увидел знакомые с детства вещи и по пятьдесят раз перечитанные книги на полке; и даже посмеявшись над собой как можно циничнее, я не смог заставить себя в ту первую ночь по возвращении лежать в темноте с закрытой дверью.

Я сел в кресло для посетителей и принялся за «Таймс», лежавшую у него на кровати. Отцовская рука, желтоватая, веснушчатая, с толстыми узлами вен, упала на простыню, все еще не выпуская очки в черной оправе, которые он снял перед тем как заснуть. Я вспомнил, что когда мне было семнадцать лет, я стал носить очки в такой же оправе, только с простыми стеклами, потому что для меня они символизировали авторитет, а я хотел, чтобы клиенты видели во мне взрослого и солидного человека. Не знаю, удался ли трюк с оправой, но дело мое процветало.

Отец пошевелился и застонал, расслабленная рука конвульсивно сжалась в кулак, и так сильно, что чуть не раздавила линзы.

Я встал. Он сморщился от боли, на лбу выступили капли пота, но тут он почувствовал, что кто-то есть в комнате, и сразу открыл глаза, как будто ничего не случилось.

–  А… это ты.

–  Я позову сиделку, - сказал я.

–  Нет. Будет лучше… через минуту.

Но я все равно пошел за сестрой, а она, ухитрившись посмотреть на часы, приколотые на грудь, заметила, что пора ему принимать пилюли.

После того как он проглотил их и боль унялась, я обратил внимание, что за краткий промежуток времени, пока меня не было в комнате, он позаботился водворить на место нижнюю челюсть. Стакан на тумбочке был пустой. Он здорово печется о собственном достоинстве, мой отец.

–  Нашел

кому передать пока лицензию?
– спросил он.

–  Давай я тебе подушки поправлю поудобнее, - предложил я.

–  Оставь подушки в покое, - зарычал он.
– Нашел ты кого-нибудь тренировать лошадей?

Я хорошо знал, что он без устали будет задавать вопросы, пока я не дам ему прямого ответа.

–  Нет, - ответил я.
– И не нужно.

–  Что ты имеешь в виду?

–  Я решил сам остаться.

Он даже рот раскрыл, как раньше Этти, и потом так же энергично захлопнул.

–  Ты не сумеешь. Ты в этом ни черта не смыслишь. Не выиграешь ни единой скачки.

–  Лошади хорошие. Этти на уровне. А ты можешь и здесь составлять заявки.

–  Нет, ты не станешь за это браться. Ты раздобудешь человека знающего, которого я одобрю. Лошади слишком ценные, чтобы отдать их лоботрясу-любителю. Ты сделаешь, как я говорю. Слышишь? Сделаешь, как я говорю.

–  Лошади от этого не пострадают, - сказал я и подумал о Мунроке, о Лаки Линдсее, о двухлетке с поврежденным коленом, и мне ужасно захотелось сегодня же переложить всю эту кучу забот на Бредона.

–  Напрасно ты воображаешь, что можешь управлять скаковой конюшней, если торгуешь старым хламом, - сказал он с явным злорадством, - ты себя переоцениваешь.

–  Я больше не занимаюсь антиквариатом, - спокойно возразил я. Он и сам прекрасно это знал.

–  Принципы-то совершенно разные!
– заявил он.

–  Принципы в любом бизнесе одни и те же.

–  Чепуха.

–  Определи правильную цену и поставляй то, что хочет покупатель.

–  Не вижу, как это ты сможешь поставлять победителей.
– Он облил меня презрением.

–  А почему бы и нет?
– ответил я скромно.
– Не вижу, что мне может помешать.

–  Не видишь?
– ядовито переспросил он.
– Действительно не видишь?

–  Действительно, если ты будешь давать мне советы.

Вместо совета он одарил меня долгим безмолвным взглядом, наверное подыскивая достойную колкость. Зрачки серых глаз сузились до маленьких точек. Мышцы, державшие лицо, расслабились.

–  Ты должен найти кого-то еще, - сказал он, но язык уже плохо слушался.

Я неопределенно повел головой, что можно было принять и за согласие, и за отказ. Спор на этот день закончился. Он просто спросил после этого о лошадях. Я расписал ему каждую и что они были одна лучше другой на проездке. Слушая, он как будто забыл, что не верит, что я разбираюсь в этом вопросе. Он снова почти засыпал, когда я собрался уходить от него.

Я позвонил у дверей своей квартиры в Хэмпстеде: два длинных звонка и два коротких, и в ответ трижды прожужжал зуммер, что означало: входи. Так что я вставил в замочную скважину ключ и открыл дверь.