Перелом
Шрифт:
Я помню, как ее родители явились в конюшню и обвинили моего отца в том, что он загубил ее жизнь. Мне было около десяти лет, когда она в первый раз к нам пришла, а ей девятнадцать, и она получила образование в дорогой частной школе. Ее родители с возрастающей горечью сетовали, что конюшня расстроила прекрасный выгодный брак и вообще лишила ее шансов на замужество. Но Этти и не жаждала выходить замуж. Если она и приобрела сексуальный опыт, то не сделала это достоянием общественности, и я решил, что этот процесс показался ей неинтересным. Похоже, мужчины не вызывали в ней неприязни,
После несчастного случая с моим отцом она тянула за двоих. Тот факт, что я удостоился чести временно занять пост главного тренера, сделал меня, так сказать, боссом, и Этти, и я - мы оба знали, что без нее я бы пропал.
Опытные руки Этти спокойно двигались по гнедой шкуре Мунрока, и, завороженный ими, я подумал, что толстяк сколько угодно может считать меня слабаком, но его-то сыночку Алессандро, когда он станет учеником, придется иметь дело с серьезными трудностями в липе мисс Генриетты Крейг.
– Вы можете идти, Этти, - сказал я, - а я дождусь ветеринара.
– Ладно, - с готовностью согласилась она, и я догадался, что она сама собиралась это предложить. Вполне разумно с точки зрения распределения труда, поскольку лошадей готовили к предстоящему сезону скачек, и Этти знала лучше, что делать с каждой.
Она махнула Джорджу, чтобы подошел, и велела держать Мунрока за хомут и успокаивать его. Мне она сказала, выходя из денника:
– С этими заморозками… Мне кажется, может все растаять?
– Отправляйтесь с лошадьми на Уоррен-Хилл, а там решите сами, может быть, легкий галоп?
Она кивнула, оглянулась на Мунрока, и мгновенная нежность мелькнула в лице.
– Мистер Гриффон будет очень жалеть.
– Я пока не скажу ему.
– Да.
– Она чуть улыбнулась мне деловой улыбкой и ушла в манеж, маленькая аккуратная фигурка, волевая женщина, знающая свое дело.
Мунрока можно было спокойно оставить с Джорджем. Я последовал за Этти в главный манеж и наблюдал, как выпускают лошадей: тридцать три в первой партии. Конюхи выводили своих подопечных из денников, прыгали в седла и выезжали со двора через первые двойные ворота, пересекали нижний загон, а за дальними воротами собирались в падоке. С каждой минутой небо светлело, и я подумал, что Этти, вероятно, права насчет оттепели.
Через несколько минут, когда она рассортировала наездников по собственному усмотрению, лошади выехали из падока за внешнюю ограду, мелькая в просветах между деревьями, и направились к Пустоши.
Не успела исчезнуть из виду последняя из них, как позади меня раздался скрип тормозов, и ветеринар остановил свой пыльный «лендровер», разбрызгивая гальку из-под колес. Вытаскивая из машины сумку, он говорил, пыхтя и сам себе перебивая:
– Черт возьми, сегодня утром у всех лошадей на Пустоши или колики, или вросший ноготь… Вы, должно быть, Нейл Гриффон… да, очень жаль, что ваш отец… Этти говорит, это старина Мунрок… все в том же деннике?
– Не переводя дыхания, не дав себе ни минуты, он повернулся на каблуках и быстрым шагом направился к внешним стойлам. Молодой, круглолицый,
– Жалко беднягу, - сказал молодой ветеринар, проведя за три секунды полный осмотр Мунрока.
– Боюсь, придется его прикончить.
– Может, поджилки еще не разошлись?
– спросил я, хватаясь за соломинку.
Он окинул меня быстрым взглядом, исполненным снисходительности профессионала к невежеству дилетанта:
– Связка разорвана и сустав раздроблен, - сказал он коротко.
Он сделал свое дело, и великолепный старый Мунрок спокойно распластался на соломе. Упаковывая снова свою сумку, ветеринар сказал:
– Не расстраивайтесь так. Он прожил лучше многих. И радуйтесь, что это не Архангел.
Даже со спины видны были круглые щеки, когда он заспешил к машине. Не так уж он и обличается от своего отца, подумал я. Просто попроворнее.
Я медленно вошел в дом и позвонил в агентство по перевозке мертвых лошадей. «Сейчас приедем», - заверили они, явно обрадовавшись. И в течение получаса приехали.
Еще чашку кофе. Я сидел у кухонного стола в самом паршивом самочувствии. Все-таки похищение - это не для меня.
Первая партия вернулась с Пустоши - без Этти, без двухлетки по имени Лаки Линдсей, но с пространной историей новых неприятностей.
Я слушал с растущей тревогой. Трое наездников, перебивая друг друга, рассказывали мне, как Лаки Линдсей, вдруг встав на дыбы, скинул малыша Джинджа и пустился галопом с Уоррен-Хилл вроде бы к дому, но вместо этого поскакал прямо на Мултон-роуд, сбил велосипедиста и довел до истерики женщину с коляской, а напоследок сорвал движение у башни с часами. Полиция потребовала объяснений у мисс Этти, добавил один скорее со смаком, чем с сочувствием.
– А жеребец?
– спросил я. Потому что Этти могла сама позаботиться о себе, а Лаки Линдсей стоил тридцать тысяч гиней и ничего не мог.
– Его поймали на Хай-стрит за универмагом Вулвортса.
Я отослал их к лошадям в ожидании Этти, и вскоре она появилась - верхом на Лаки, а пониженный в должности и деморализованный Джиндж тащился позади на спокойной трехлетней кобыле.
Этти спрыгнула с лошади, нагнулась и провела опытной рукой по ногам гнедого жеребчика.
– Серьезных повреждений нет, - сказала она.
– Небольшой порез. Наверное, когда натолкнулся на бампер припаркованной машины.
– Не на велосипед?
– спросил я.
Она подняла глаза и потом распрямилась.
– Не думаю.
– Велосипедист поранился?
– Напугался, - уточнила она.
– А женщина с коляской?
– Уж если она решила прогуляться с ребенком по Мултон-роуд во время утренней проездки, значит, должна быть готова к встрече с лошадью, сбросившей седока. Эта дура вопила без умолку. Ну и конечно, совершенно вывела из себя жеребца. Как раз в этот момент кто-то схватил его за повод, но он так перепугался, что вырвался на свободу и помчался в город… - Она прервалась и посмотрела на меня.
– Извините за все это.