Опции
Шрифт:
– Давно творишь?
– Что творю? – не понял я.
– Вопросами на вопрос будешь отвечать своей бабе, когда она тебя спросил, где ты ночью шлялся! Ещё раз спрашиваю, давно творишь?
Майор закурил. Я вспомнил детективные фильмы:
– Можно сигаретку, господин майор? То есть разрешите, - вспомнил я армию. Военные страшно не любят «можно», реагируя на это разными скабрезными поговорками.
У меня были свои сигареты, но в кино преступники спрашивали именно у оперов и следователей. Поскольку я первый раз попал в лапы органов
Полевой швырнул мне через стол пачку. Я неловко выудил сигарету и подумал, что первый раз затруднительно прикурить в наручниках. Майор, видимо, тоже догадался об этом, поэтому он наклонился над столом и протянул мне огонёк зажигалки. Я прикурил и кивнул благодарно.
– Ты второй раз ответил вопросом на вопрос, - раздражённо сказал Полевой, затягиваясь. – Третий раз я спрашивать буду по-другому.
Он пошарил в ящике стола и выложил на стол дубинку.
– Я не творю, - ответил я поспешно.
– А что ты делаешь? – удивился Полевой.
– Это какая-то ошибка, господин майор. Меня с кем-то перепутали. Я просто живу и работаю.
– Кем ты работаешь, труженик?
– Креаторщиком.
Майор глубоко затянулся и усмехнулся:
– Будь моя воля, я бы всех креаторщиков на учёт взял. От креаторщика до твора – один шаг.
– Да не твор я, господин майор!
Ну и дела! Любой дурак знает, что творы – это агрессивная секта, занимающаяся противозаконными изобретениями, опасными для общества.
– Сигнальчик на тебя поступил, родной! – вполголоса сказал майор, перегибаясь ко мне через стол. – И, скажу я, очень нехороший такой сигнальчик. Обязаны мы проверять подобного рода сигнальчики. Работа у нас такая, юноша, давить в зародыше умников вроде тебя!
– Это поклёп, господин майор! – загундосил я интонациями изобретателя сушилки для ковров. – Я не умник и не твор! Я занимаюсь полезными делами, опции придумываю разные. Спросите у коллег.
– То-то и оно. Опции, говоришь?
Майор пошарил в бумагах и вытащил одну.
– Полезные дела, говоришь? – повысил он голос. – Я тебе только один пример приведу. Ты придумал охладитель для банки с пивом. Химическая реакция, приводящая к резкому охлаждению. Пивоварщики поставят твоё творение на банку с пивом, а иностранные агенты по твоему же рецепту изготовят замораживающую бомбу и бросят её в президента. Как по-твоему, хорошо это?
Тут я по настоящему испугался. Конечно, я знал, что по закону запрещено изобретать транспортные средства, новые принципы связи, новые вычислительные устройства и другие штуки глобального плана. А всякого рода финтифлюшки, опции и прочие свистульки придумывать не запрещено, так как они не несут угрозы экономике. Но любой креаторщик всегда ходит под петлёй: ведь неизвестно, во что выльется очередная придуманная опция. Вдруг случайно придумается что-то глобальное?
Тут майор вскочил и сделался страшным.
– Нам не нужны потрясения! Мы устали от революций! От любых: политических, научно-технических, сексуальных! Впервые за долго лет мы вступили в эпоху стабильности! А такие яйцеголовые, как ты, мразь, хотят всё разрушить! И пока я жив, я вас, сволочей, буду выкорчёвывать, как трухлявые пни! Понял, головастик?!
Я не успел ответить, как истеричный майор схватил меня за грудки и притянул к себе:
– Говори, скотина, давно с творами знаешься? Кто главный? Где штаб-квартира? Говори, пока не раздавил, как таракана!
– Я не твор, господин майор! Я же уже говорил! – ответил я, стараясь подавить дрожь в голосе.
– Может тебе помочь вспомнить, паскуда?! – Майор схватил дубинку и убедительно покрутил ею над моей несчастной головой.
Я зажмурился, ожидая удара. Потом осторожно приокрыл один глаз. Майор уже сидел на месте и что-то писал.
– Что, креаторщик, дрожат поджилочки? – спросил он, как ни в чём не бывало, нормальным баритоном.
Я криво ухмыльнулся.
– То-то! – довольно оскалился Полевой. – С вами, яйцеглавыми, так и надо. Вас только в кулаке и держать. Ослабь вожжи, так вы начинаете всякую хрень выдумывать. Всё беды на Земле – от таких вот… креаторщиков.
После того, как майор на меня наорал, я стал плохо соображать. Он что-то долго ещё у меня спрашивал, я отвечал автоматом. Это продолжалось около двух часов, пока, видно, самому Полевому это не надоело. Он вызвал сержанта и велел сопроводить меня в камеру.
У меня изъяли телефон, бумажник и ключи от квартиры. Потом отобрали зачем-то ремень и шнурки с туфель. Затем некоторое время меня мучили походом до камеры («Стоять!», «Руки за спину!», «Лицом к стене!»). Перед тем, как втолкнуть в камеру, с меня сняли наручники.
Я оказался в очень неуютном помещении. Всё, как я себе и представлял по многочисленным фильмам и детективным романам – бугристые серые стены, нары, параша в углу и крошечное окошечко с решёткой.
Кроме меня в камере оказался ещё один обитатель – невысокий лысый мужчина в бесцветном пиджачке и джинсах. При виде моих конвоиров он немедленно начал выступать.
– Господа вертухаи! Меня держат в этом гадюшнике уже больше трёх суток!.. – с надрывом закричал он.
– Не возникай, Луговец! – лениво осёк его сержант. – Сколько надо, столько и продержим. Хоть до конца твоей паршивой жизни. Понял, твор?
Луговец сверкнул глазами и уселся на нары. Дверь захлопнулась, и настроение моё стало настолько паршивым, что хотелось заорать, как сокамерник, и начать тарабанить в дверь.
– Присаживайтесь, молодой человек. Этих фашистов всё равно не разжалобишь, - угадал мои мысли Луговец. – Так-то нары нельзя опускать до отбоя, но я добился этого разрешения. Сердце больное. Если подохну в камере, им же со мной возиться.