Чтение онлайн

Точно так же, такой шум был причиной, по которой я избегала темницы дома в Осени. Я позволяла матери заниматься ужасными делами и отводила глаза, когда виновные заключенные встречались со своим сезонным творцом на эшафоте. Разбираться с этими ужасами предстояло в будущем, но я не планировала терпеть их, пока меня не заставят.

Не позволяй этому подчинить тебя. Имей мужество. Ты крепче, чем ты себе представляешь.

Мой импульс говорил так. Как бы то ни было, опасения проскользнули,

как змея, говоря мне, что я не готова к этому.

Багрянец окрасил перила, полосы словно кровь часто пропитывала руки стражников. Железные кандалы гремели, шум распространялся по лестнице. Кто-то всхлипнул — затем закричал от агонии, звук хлестал сквозь расстояние.

Как трусиха, я бежала. С поджатым хвостом я бросилась по коридорам, расталкивая двери и мчась по извилистому проходу. Мне было все равно, куда я направляюсь и кто меня видит. В своем оцепенении я врезалась в плечо, игнорируя испуганные возгласы свидетелей.

Обвинения кололи мой разум. Нужды людей были важнее моей робости. Если я не могла встретиться лицом к лицу с ужасным, у меня не было шанса стать стойким правителем для своих людей.

Мои швы сняли вчера, поэтому я схватила юбку и побежала, не нагружая ногу. Полдневный свет утопил меня в бледно-голубом, когда я пронеслась через ворота. Перегородка распахнулась, как пасть — и я врезалась в грудь Поэта.

— Какого хуя… — произнес он, отшатнувшись.

Я отшатнулась от него, и мое бедро врезалось в урну. Горшок ударился о землю и треснул, как яйцо, разбрасывая куски керамики. Руки Поэта метнулись и схватили меня за талию, спасая от того, чтобы я не рухнула вместе с этим беспорядком.

Моя дрожащая рука схватилась за живот.

— О, — пролепетала я. — Прошу прощения.

Узнавание промелькнуло на лице Поэта. Его брови сошлись, когда его внимание переключилось между урной и мной.

— Неважно, сладость. Люди бросаются в мою сторону все время.

Мы стояли во дворе с видом на огород в двадцати шагах от нас. Флотилия облаков проплывала над головой, их края были потрепаны и разорваны, как марля. Под соседней аркой вода стекала по трем ступеням плоского камня и просачивалась в неглубокий бассейн.

На нем был жакет, украшенный медными цепями. Под каждым глазом та же металлическая краска сужалась в четыре точки, похожие на перепончатые пальцы, каждый из которых заканчивался точками. Эти украшенные радужки были устремлены на меня, сужаясь от беспокойства.

— Бриар…

— Я в порядке, — пробормотала я.

Воспоминания пронзили мой разум. Скрежет кандалов. Одинокий, умоляющий вой заключенного. Крик, который последовал за ним.

Поэт оглядел меня. Осмотрев двор, он повел меня под арку. Спрятанная там, никто нас не увидит. Никто не увидит, как он игнорирует мой протест, притягивает меня близко и прижимает мою голову к своей грудине.

Я рассказала Поэту, что случилось, мои губы двигались против его

жакета, мои выдохи скользили по его пульсу. Чем больше я истощала себя, тем больше зарывалась в него.

Он гладил меня по уху, потирая мочку подушечкой большого пальца. После того как я закончила, он выждал мгновение, прежде чем ответить.

— Мне потребовалось больше времени, чтобы решиться на эти ступени, чем тебе, — доверился он. — По моему скромному мнению дурака, ты не знаешь своей собственной силы. Ради всего святого, посмотри, что ты сделала с урной. Неуклюжая принцесса.

Юмор прорвался сквозь мое огорчение. Я издала оскорбленный смешок, звук, который достиг ушей Поэта и заставил его лицо смягчиться.

— Намного лучше, — проговорил он. — Юмор имеет свои достоинства, в конце концов.

Его успокаивающий тембр сделал противоположное тому, что должен был. Обновленное волнение зашевелилось, как мусор внутри меня. Мой голос и пальцы продолжали дрожать, уже не от печали, а от чего-то крайне непристойного, но инстинктивного.

— С тобой я думаю об одном. А потом говорю и делаю другое, — призналась я.

— Это называется быть человеком, — напомнил мне Поэт. — Ты не одинока в этом.

Возможно. Этот шут не был мне обязан ничем. Кроме королевских особ и влюбленных менестрелей, у него было право делать все, что ему заблагорассудится, с кем бы ему ни заблагорассудилось.

И все же, после того как я увидела его с тем похотливым дворянином, шут почувствовал необходимость объяснить в записке, что ничего предосудительного не произошло.

Из-за меня? Или из-за чувств Элиота?

Надеялась ли я на последнее или на то и другое?

За исключением того инцидента, Поэт не выставлял своих любовников напоказ. С момента отказа моему другу он воздерживался от публичных интрижек.

Он заботился об Элиоте. Он заботился и обо мне тоже.

Я думала о том, что я сделала с собой в постели той ночью, как неистово я довела себя до оргазма. Воспоминание бросило жар мне в лицо. Поэт никогда не смог бы догадаться об источнике. И все же я чувствовала себя разоблаченной, словно он мог увидеть откровенную разницу в моих чертах, словно он мог обнаружить, что я кончала от фантазий о нем.

Поэт.

Я не должна.

Я не могу это сделать.

Так останови меня.

Пожалуйста, просто останови меня.

Я заерзала, сориентировалась и выпуталась из его объятий.

— Добрый день, шут. Спасибо за твою помощь.

Во второй раз я бежала. Только в этот раз я не бежала.

Я не могла уснуть. За окном сбились в кучу облака, и пел соловей. К сожалению, колыбельная не помогла мне уснуть.