Обман
Шрифт:
Я использовала дерзкую тактику, чтобы заставить Поэта замолчать. Я бросила ему вызов своим прерывистым шепотом и слишком близким расстоянием.
Ощущения от близости с ним вернулись, принеся с собой неохотные проблески любопытства. Тянущая боль свила гнездо внизу моего тела, в том месте, о котором я позволяла себе думать лишь в редкие минуты беспомощности и разочарования.
Словно привязанное к моим мыслям, это самое интимное место сжалось. Внезапно обитый тканью стул показался слишком гладким, недостаточно жестким, чтобы облегчить
Я замерла, что только усилило потребность. И когда я снова подалась бедрами к мебели, ощущение вернулось, на этот раз ярче и горячее. Дрожащий выдох сорвался с моих губ, так что я едва не вцепилась в стол. Это было ужасно и прекрасно, плохо и хорошо, жадно и жизненно необходимо.
Ложбинка между бедер жаждала повторения. Я вонзила зубы в нижнюю губу, потому что не должна была этого делать, потому что в этом не было смысла, потому что ни один нормальный человек не стал бы делать подобное о мебель.
Или стали бы? Любой в Весне знал бы ответ.
Он знал бы ответ.
Камин извивался и бросал обжигающие цвета на ковер. Я снова подалась вперед на сиденье, тихий звук сорвался с моих губ — и я уронила перо. Оно стукнулось о бумагу и скатилось за край.
Ахнув, я замерла. Затем вскочила со стула. Сгорая от стыда, я отошла на безопасное расстояние от пламени. Ни одна уважающая себя уроженка Осени не стала бы так унижаться.
Что на меня нашло? Зачем я это сделала?
И почему мне хочется сделать это снова?
Это, должно быть, проделки Весны. Этот Сезон испытывал меня. Пребывание здесь разрушало мое самообладание и здравый смысл.
Спустя несколько мгновений моя кожа остыла, пульсация в теле улеглась, и благословенное здравомыслие вернулось. А вместе с ним всплыло другое воспоминание, с которым я могла справиться.
Вы делаете дураками так называемых дураков.
Я опустилась в кресло. Слова Поэта оказались еще более могущественными, чем его физическое присутствие. И он был прав. То пятно смущения, которое я испытала во время пира, не шло ни в какое сравнение с тем, как мы позволяем обращаться с другими.
Другими. В этом тоже была проблема — в том, что мы позволяем себе думать о ком-то как о «других».
Я могла бы легко исписать страницы, оспаривая наши манифесты о равенстве и человечности. Я могла бы писать без остановки. Я могла это сделать.
Отец посоветовал бы мне думать, не зацикливаясь, а затем писать, не критикуя. Его наставления ставили меня в тупик, хотя мне так их не хватало. В мыслях я видела его лицо, морщинки вокруг его платиновых глаз, кривоватый наклон бороды, когда он улыбался, и Y-образный шрам от битвы на щеке.
Ком подступил к горлу. В отличие от деталей его лица, время затмило его голос. Годы растворили воспоминания о
Слезы защипали уголки глаз. Как бы я хотела, чтобы ты был здесь.
Дверь в прихожую со скрипом приоткрылась. Я быстро смахнула слезы и расправила плечи.
Мама вплыла в спальню. Полосы баклажанового атласа облегали ее изгибы, а ноги были босыми. Иногда придворные Весны делали так — бегали по замку босиком. От гостящей королевы ожидали соблюдения их обычаев.
Мама остановилась позади меня.
— Все в порядке? — спросила она мое отражение. — Не могу понять, ты светишься или у тебя температура.
Я выдавила печальную, но отстраненную улыбку:
— Это был долгий день.
— Тогда тебе нужно отдохнуть. Я пришла пожелать тебе спокойной ночи.
Неужели уже так поздно? Я взглянула на свечу, мерцающую на столе. Двенадцать линий, вырезанных на воске, указывали на прохождение каждого часа. И в самом деле, пламя догорело до следующей отметки.
— Как моя дорогая? — поинтересовалась мама.
— Дорогая, — ответила я ее двойнику в зеркале.
— Ты хорошо себя вела в мое отсутствие? Держалась подальше от поклонников? Избегала скандалов?
— Да. Да. Да.
— Значит, мне следовало воспитать тебя лучше, — съязвила она, хотя в ее словах скользнула доля правды. Она положила руки мне на плечи и посмотрела на меня в зеркало. Иногда я боялась, что она видит там лицо отца, ту жизнь, которую я у нее отняла.
Пребывание в Весне еще больше душило наши отношения. После того первого вечера она перестала советовать мне, что надеть и как себя вести. Более того, она перестала намекать на то, чтобы мы делили одни покои, проводили время наедине, делились секретами.
Я прикоснулась к Придворному Шуту. Я ему не доверяю. Я скучаю по отцу. Я скучаю по дому. Я скучаю по тебе.
— Дорогая. — Мама убрала руки с моих плеч, взялась за спинку моего стула и наклонилась вперед, ее профиль завис рядом с моим. — Я лишь хочу, чтобы ты радовалась этим дням. Ты могла бы завести здесь друзей. Или, возможно, есть что-то конкретное, о чем ты хотела бы поговорить?
— Я не могу понять, с чего начать этот анализ, — сказала я, указывая на чистый пергамент.
Это было не совсем правдой. Я знала, с чего начать. Просто я не смогла нацарапать ни единой стоящей мысли.
Ее лицо просветлело. Она двинулась, чтобы взять табурет у камина.
— Хочешь, я помогу?
— Я устала, — сказала я, останавливая ее движения. — Может, завтра?
Это обнадеживающее выражение дрогнуло.
— Понимаю. Ну что ж. Завтра, — согласилась она. — Не забудь…
— Задуть свечи, — закончила я.
Мы обменялись неловкими улыбками. Она протянула руку, ее пальцы разгладили мои волосы и поправили пучок. Клянусь, это прикосновение ощущалось как пробуждение и засыпание, как защита и одиночество.