Чтение онлайн

— Я уверен, что так оно и было.

— Я знаю, кто ты.

— Все знают, кто я, — возвестил он, пренебрежительно махнув рукой. — Ужас в том, что Король Базил и Королева Фатима редко представляют меня должным образом на этих гуляниях. Никаких колесниц. Никаких ревущих труб. Никакой помпы и торжественности.

— Никаких фейерверков, — сыронизировала я, притворяясь, будто сокрушаюсь вместе с ним. — Никакого голого эскорта.

Его губы дрогнули.

— Уже теплее.

Я разразилась то ли смешком, то ли насмешкой.

—

Ты — подданный Короны. Тебе повезло, что тебя вообще удостаивают представления.

Позже я попытаюсь простить себя за эту бестактность. Моему воспитанию и совести следовало бы знать, что не стоит принижать его положение.

Его взгляд сузился, залитый горячим медно-рыжим светом от пламени факелов. Его ответ растоптал то самое место, где должны были быть мои извинения:

— И с удовольствием, и с мастерством, — он украл мою руку и склонил голову, его дыхание скользнуло по костяшкам моих пальцев, — я решительно больше, чем просто это.

Прикосновение спровоцировало страннейшую реакцию, подхватив меня на океанскую волну. У меня закружилась голова, а внутренности перевернулись.

Поэт, должно быть, заметил эту перемену. Когда его взгляд скользнул с моей руки на мое лицо, обманчивая тень вырезала его черты — истинный портрет темного и лукавого шута. Его пальцы сжались на моих, словно предложение или сделка. Если бы я позволила, эти пальцы могли бы сжать меня и притянуть ближе, и этот танец преобразился бы, и та океанская волна поглотила бы меня.

Я замерла, разрываясь между тем, чтобы отдернуть руку, и тем, чтобы погрузить ее глубже в его ладонь — не для того, чтобы позволить этому незнакомцу втянуть меня в себя, а чтобы втянуть его в себя. От этой мысли я оцепенела. И в то же мгновение волна разбилась.

Хватка шута ослабла, и он выпрямился.

— Ах. Что это такое? Слова покинули тебя, сладость?

Я вырвала пальцы.

— Тебе нельзя обращаться ко мне в подобном тоне.

— Избавь боже. Но, согласен, нужно что-то более подходящее. Сладкая Колючка, возможно? Это лучшее, что я могу придумать так быстро.

— Держись подальше от Элиота.

Ресницы Поэта дрогнули от удивления. Я высказалась слишком вольно. Назвать одного из придворных артистов по имени означало рискнуть раскрыть мою близость с Элиотом. Да будет так, если это необходимо, чтобы защитить его.

Мой противник быстро пришел в себя.

— Ах, Элиот. Создатель мелодий, игрок на лютне, певец судеб. — Поэт изогнул бровь. — Держись от него подальше в каком смысле?

— Он… мой друг.

— Нашла того, кто достоин этого слова, не так ли?

В последующие десятилетия я буду поздравлять себя с тем, что выстояла против такой дерзости. Ему рассказали о моей отчужденности, и он решил проявить по этому поводу наглость.

Что ж. Ну и что?

С другой стороны, как он смеет! Судя по тому, как шут вглядывался в меня, боль, которую я почувствовала,

должно быть, раскрылась перед ним, выползая где-то между моими сжатыми кулаками и сжатыми губами. То, что он увидел, стерло веселье с его лица.

— Твоя просьба была серьезной, — произнес он в замешательстве.

— Конечно, она была серьезной, — прошипела я. — Неважно, насколько ты популярен, сколькими предметами можешь жонглировать, сколькими сальто можешь вскружить нам голову, насколько Элиот тобой заворожен или что он знает о твоих распутных прихотях. Ты — бездушный, высокомерный мерзавец, который думает, что может делать все, что захочет и с кем захочет, и верит в свою неуязвимость, потому что его слова покрыты кричащим слоем позолоты. Сердце Элиота бесценно. Он не станет участником бессмысленного соблазнения, иначе я расскажу твоим монархам, как ты приставал ко мне в этом коридоре. Я сама упеку тебя в темницу, а для пущей уверенности найду свою собственную свечу и засуну ее тебе в глотку. Помяни мое слово.

Поэт смотрел на меня, спокойный и задумчивый.

— Хм. Вот теперь мы к чему-то пришли.

— Простите? — требовательно спросила я.

— Какая вспышка от столь непревзойденного идеала утонченности. Я едва ли ожидал обещания отсечь мне яйца, но все же. Ты слышала о смехе? Это была всего лишь забава — то, что я исключил тебя из этой пустяковой любезности на пиру. Если это тебя оскорбило…

— Меня это не волнует. Меня волнует лишь то, чтобы ты оставил моего друга в покое.

— Невозможно, раз уж мы работаем вместе.

— Этим все и ограничится. Ты будешь с ним работать, а не ласкать его. Мы друг друга поняли?

— Как пожелаешь, — признал он. — За исключением одного. Как бы заманчиво это ни было, я не соблазнял прелестного Элиота.

Я опешила.

— Я тебе не верю.

— Мне это совершенно безразлично, Сладкая Колючка.

— Перестань меня так называть. Я запрещаю.

— Нам предстояло развлекать восьмерых монархов, и наш бедолага-менестрель нервничал, как созревший вишневый девственник в свою брачную ночь. Мои шуточки не помогали, поэтому я поцеловал его, чтобы успокоить ему нервы. Врать не буду: его язык был восхитителен на вкус, но в этом вряд ли было что-то сексуальное.

Чопорно я отмахнулась от слов «созревший», «девственник» и «сексуальное». И подумывала проделать то же самое с «вишневым».

— Нервы, — повторила я. — Должно быть, ты шутишь.

Поэт положил ладонь на грудь:

— Кто, я?

— Элиот бренчит для королевских особ с самой юности. Он не нервничает.

— Нервничает, когда выступает бок о бок с придворным шутом Весны перед каждой королевской особой Темных Сезонов. Вы все столь уважаемы, а я сделал себе недурное имя за этот прошедший год. Так много завышенных ожиданий. — Он притворно вздохнул. — Жизнь тяжела. Но во время поцелуя мой член таковым не был.