Чтение онлайн

Когда шпили башен устремились в небеса, и энергетический купол стал поддерживаться исключительно их силами, когда в фундаменте башен легли все оставшиеся запасы воды, для непрерывного получения необходимой энергии, кислорода и всего остального, можно было заняться проблемами менее насущными. Жильем, например.

После катастрофы оказалась уничтожена почти вся биосфера, от лесов остались жаркие головешки, животные выжили только те, что были у кого-то на руках. Некоторые парки и заповедники тоже умудрились сохранить питомцев, но они находились в экстремальных условиях, впрочем, как и вся планета.

Прочность

белых башен была огромной. Находились они достаточно близко друг другу. Тогда и началась эра глобального строительства. Воздвигали загоны и лесопарковые зоны, куда садили растения, чьи генотипы сохранились или были восстановлены. Туда заселяли животных, чтобы они чувствовали себя как дома.

Параллельно, связывая башню с башней сеткой опорных балок, создавая своеобразную паутину, строили фундамент будущей жизни. На этом фундаменте постепенно возвели стройные здания, веревки монорельсов, обширные площади. Люди выходили из убежищ, подчистую выносили все из своих старых квартир и переселялись в новые, которые, надо сказать, всем раздавали совершенно бесплатно, исходя из заслуг человека по восстановлению мира после катастрофы.

Тогда же была произведена разлиновка планеты на сектора. Сектор — это условная территория, которую способна обслужить одна башня. Когда энергетическая защита сменилась на аннигиляционную, то сектора вовсе стали явными.

А пока заселялись квартиры, строились новые помещения.

Четыре смежных сектора отвели под парковую зону. Ее взяли из центра Сибири, района, максимально удаленного от океанов. Там сохранился исконный земной лес, который аккуратно вырезали вместе с основанием, на котором он стоял, и подняли вверх. Постепенно в лес загнали животных, создали парочку зон с другим климатом, в общем, жизнь шла.

Через три сотни лет город был окончательно застроен и заселен. Связь с нижними уровнями, которые все время углублялись, постепенно терялась. Там осталась техника да спецмашины, понемногу и безболезненно опускающие здания ниже и ниже. Благодаря этому город может расти вверх, радиация спокойно оседает, а вынутые вещества идут на нужды города.

Помню, какое впечатление на меня впервые произвел наш «парк». Мы вместе с классом приехали туда на экскурсию. Еще издалека, сквозь прозрачно-матовый купол (да, рассказывать бы ученым двадцатого века, что процессом аннигиляции можно управлять и даже можно сделать так, чтобы лишняя энергия полностью потреблялась белыми башнями, а не разбазаривалась в форме света и тепла, так они бы ни за что не поверили!) мы увидели сплошной зеленый массив.

Сначала был восторг. Мы шли выше четырех низких, прижатых к земле защитных куполов леса. Я прижался к окну и с наслаждением смотрел, как носятся там, внизу, животные. А когда мы спустились, вышли, и началась своеобразная экскурсия, восторгу не было предела. Деревья, трава, земля, чистый, настоящий кислород пьянили.

Какое-то время я часто после школы наведывался в парк и гулял по тенистым тропинкам, среди высоченных сосен и кедров. Но потом как-то мне сказали, что настоящие животные очень трудно приспосабливались к изменившимся условиям, им пришлось подправить гены, кое-что изменить, улучшить… Я почувствовал предательство.

Там, под четырьмя низкими

куполами не настоящая природа. Она искусственная. Она создана вручную, по образу и подобию прежней, настоящей, но она не такая, как та. Она иная.

Меня предали.

Я больше не появлялся в заповеднике, а если приходилось проезжать мимо, то старался не смотреть в ту сторону, где некогда высился последний остров уцелевшей жизни, а потом он был приручен, акклиматизирован, изменен.

«Пожалуй, пора». — Решил я, поднялся и поплелся на крышу.

«Будь любезен, Карлан, посмотри!» — Игнесса возникла ниоткуда, накладывая свое изображение на то, что я видел. Теперь рядом со мной стояла величественная эльфийская королева, доступная лишь моему взору. Правда, для меня она будет и плоть иметь. Если я к ней прикоснусь, мои пальцы не пронзят ее, как ушедших в прошлое за несостоятельностью голографические картинки. Нет. Они ощутят тепло живого тела. Эффект полного погружения, доступный лишь хронистам.

— Оно, да? — я не выдержал, сорвался на голос. Когда в мозгу просто возникают чужие мысли, отвечать тоже можно мысленно. Но когда ты видишь собеседницу, когда слышишь, как она говорит, то просто думать становится сложно.

— Оно.

Поселок. Маленькие, похожие на кирпичные здания семнадцатого века, строения, размещенные внутри громадного помещения, ютящегося на крышах нескольких небоскребов. И там люди. Настоящие, живые люди.

— Как туда пройти, Игнесса?

— Тут лифт. И он работает.

Я пошел вслед за девушкой, встал на площадку, нажал на указанную кнопку. Мы поехали к невозможному. Вдруг лифт замер. Постоял. Поехал вверх.

— Игнесса, — спросил шепотом, — это возможно? Что происходит?

— Тебя нашли. В костюме маяк. Я не думала, что это произойдет так рано. Прости.

— Ничего. — Я вступил на крышу, встретившись взглядом с генералом, за которым располагался скромный отряд из десяти человек.

«Игнесса, их доспехи могут показать им людей?» — Чтобы не выглядеть вконец сумасшедшим, я не произнес фразу вслух. Игнесса ответила также, молча:

«Нет».

Я сжал губы в тонкую полоску. Значит, не судьба. Второй раз не получилось.

— Что, хронист, будешь сопротивляться?

— Да, буду. Как мне помниться, мы все равно стоим, и я имею право гулять, где захочется.

— Имеешь. Не спорю. Но запрещаю. — Генерал махнул рукой, и с трех винтовок сорвались тонкие лучи.

«Парализаторы,» — успела утешить меня Игнесса.

А я знал, что они делают с нервной системой. Меня должны будут мучить настоящие кошмары, которые будут являться сплавом всего, накопившегося во временной памяти и последних слоев памяти постоянной.

«Замечательное зрелище!» — успел подумать я, прежде, чем отключился.

Я стоял там, куда так и не смог прорваться. Я стоял посреди поселения за прочной бетонной стеной, анклава, неизвестно сколько столетий просуществовавшего в изоляции от города. Умом я понимал, что такого просто не может быть, что это сон, что это не реальность, но не мог проснуться. Я стоял и смотрел, как ко мне жиденьким потоком стекаются люди. Сгорбленные, несчастные, полуслепые. Они шли ко мне, будто зная, кто я и зачем я.