Линка
Шрифт:
***
Теперь она снова была гораздо больше меня. Всё та же комната, ничего не изменилось. Возможно, конечно, стало чуточку холодней, а я теперь не слышу стук собственного сердца, но уже гораздо лучше. Мы сидели молча и я боялась что-нибудь спросить у девочки, а она расположилась в том же самом углу, позволив мне, как и раньше, сидеть в её ладонях. Притронуться к малышке, ухватиться крохотными ручками за её палец, пожалеть, погладить, принять часть боли… не боли — обиды, принять её часть на себя, пережить вместе с ней. Бывает,
Не плачу — молчаливо говорили мне её глаза, уставившиеся в темноту. А мне представился Лекса, что сейчас разгоряченный обедом и прогулкой ворвется в свою комнату. Что он увидит — маленькую девочку, что сидит у него в комнате и неизвестно каким чудом сюда попавшую? Что некий недруг подослал к нему девчонку и вот-вот нагрянет полиция? Не знаю. Юма испарилась, растаяла во тьме, ушла не солоно хлебавши. Туда ей и дорога! Не плачь, Аюста.
Не плачу. Молчание больше не напрягало — успокаивало. Легкое дыхание, девочка, похожая на забитого и бедного, всеми брошенного воробушка. Защитница? Куда тебе в защитницы, кроха, когда тебя саму нужно защищать? Я тут же устыдилась собственных мыслей. Если бы не Аюста — кто знает, что стало бы сегодня со мной? Молчание многозначно послужило мне ответом.
Тишина. Говорят, что среди тишины рождаются слова. Рождаются — и в тот же миг умирают. Мне припомнилось, как погибали только что написанные строки под безжалостным ластиком программы. Вычеркнуть, убрать, вымарать, глаза бы мои не видели! Лекса жесток к словам, не до конца понимая их значения. Слова — ритм. Ритм — жизнь. Слова равны жизни? С сегодняшнего дня в копилку моих вопросов только прибавилось. Знать бы только, когда явится добряк, стукнет по ней молоточком, раскроет всё и сразу.
Всё и сразу — не интересно, подумалось мне.
— Я должна уйти, — заявила мне девочка. После этих слов мне сразу же стало чуточку спокойней. Проблема объяснений с Лексой — которые он, конечно же, и не послушает — валуном свалилась с моих плеч и сгинула где-то в недрах пучины беспечности.
Девочка поднялась на ноги, усадила меня на стол — прямо там, где я и сидела, постаравшись придать тот же вид, в котором я была до этого.
— Аюста? — позвала я девочку, когда она выпрямилась передо мной. На раскрасневшемся лице появилось недоумение. — Мы победили?
— Сегодня — да.
Я хотела было спросить — а будет ли завтра? Неужели это превратится в еженощную битву? Если так, то не знаю, насколько меня хватит.
— Спасибо. — Аюста слабо улыбнулась прежде, чем исчезнуть. Словно тысяча фей вынырнули из сказок и окружили её своим сияньем. Моя новая подруга исчезала в танце крохотных звездочек, пока совсем не исчезла, оставив в напоминание о себе блестящую пыльцу. Секунду, и она стала самой обыкновенной пылью, а в комнате зажегся свет.
— Это я, — Лекса был доволен, глаза лоснились, пылали странным огнем. Волосы стояли торчком, будто он нещадно теребил собственную голову на протяжении часа, губы ширились в хитрой улыбке.
Он ляжет спать, подумала я — и тогда я смогу подумать. Вопросы вопросами. Но стоит поразмышлять над новой информацией и всем тем, что удалось узнать сегодня. А новостей было некуда девать — хоть целую книгу пиши.
— Знаешь, я тут подумал…
***
— Опять
Там, за стенами ветхого корпуса, танк мощными гусеницами катался по трупам. Трещали кости, земля и асфальт жадно впитывали алую кровь, красной кашей обращались те, кто еще два дня назад улыбался, шутил, жил…
Музыка касалась моих ушей, заставляя содрогаться. Я отрицательно покачала головой — Лекса даже не заметил этого. Он не смотрел на экран, а я видела — на белой стене то и дело вспыхивали символы букв, чтобы через мгновение обратиться новым предложением, а по соседству, старый полковник бранился на танкиста, танкист молча, с скорбной миной на лице, давил уже неживое, плакали много чего повидавшие на своем веку солдаты. Мне хотелось спрятаться. Испуганно забиться в угол, как до этого Аюста мечтала подальше оказаться от Повелительницы Тьмы. А в глазах моего спасителя — азарт, огонь, не желание видеть творящегося прямо под носом, страшная, уродливая улыбка. Мне показалось, что еще мгновение — и симпатичное мне до этого лицо обратится в поросячью харя.
На какой-то миг прямо перед моими глазами скользнула зеленая линия — прямо из экрана, устремившаяся мягкой волной прямо в сердце писателя. Улыбка ширилась, норовя покинуть пределы лица, изображая высший предел наслаждения. И, словно конвеер, Лексы изрыгал из себя это — буквами, словами, предложениями.
Я отвернулась. Нет, не хочу видеть этого азарта на костях, вдохновения на плаче. Чем Лекса лучше Юмы, если наслаждается… подобным? Жестокость? А может быть что-то другое, чего я просто не могу понять? Лекса — тот, что положил меня спать рядом с собой, когда мне было страшно, включивший для меня телевизор, объясняющий, добрый, безобидный — и вдруг страшный монстр? Всё — лишь шелуха, а стоит её снять, как сверкнут озлобленные глазки труса и подлеца?
— Ты опять плачешь?
— С чего ты взял? — грубо ответила я ему вопросом на вопрос.
— Чувствую. Не плачь. Тебе сегодня не страшно?
— Не страшно.
Лекса попытался коснуться меня пальцем, погладить, но я потребовала оставить меня в покое. Мне было противно, что его пальцы касались меня, что еще вчера я получала наслаждение от того, что лежу рядом с ним. Словно вся та чернь, грязь и мерзость, которую он столь старательно вбирал внутрь себя коснулась меня — холодными пальцами. Нырнула в глубину дыши и копается, вытаскивая все мои страхи наружу, обращая образ милого толстячка — в кровожадного монстра.
А в моей голове мысли устроили самую настоящую войну. Лекса не может быть подлецом, тебе просто показалось! — кричали одни. Еще как может — мухой жужжали другие. Ты только вспомни его глаза, когда он писал? Почему он запустил именно этот ролик? Почему оставил его на экране, когда мог спрятать за белым покрывалом документа? Мог, но не сделал — словно желал показать мне свою истинную суть. Но если желал показать свою суть, значит — он не желал от меня ничего скрывать и даже, в какой-то мере, поступил благородно? Сразу и начистоту?