Линка
Шрифт:
Его остановили, когда он шел обратно. Да он и сам встал — когда увидел у гостиницы груду металлолома, кучу народа, ОНОшников. Признался, что немного испугался, когда ему поначалу не позволили пройти, а после и вовсе к нему подошел их командир и задержал на парочку вопросов. Я спросила у Лексы, что такое аномалии и вместо того, чтобы уйти в пространные объяснения, он решил попросту запустить видео. Смотри мол, сама. На мониторе огненный вихрь кружился рядом с плачущей девушкой, а несколько людей с автоматами пытались ей помочь. Бессилие плюющихся свинцом винтовок, казалось, их раздражало
— М? — он отвечал мне. Стоило мне только спросить у него хоть что-то, он с готовностью оголодавшего по разговорам болтуна торопился ответить мне. Словно ему хотелось только одного — чтобы я не переставая задавала ему глупые вопросы. Надеялся спрятать собственное волнение в мишуре пустой болтовни. Обернуть истинные чувства в красивый фантик, не упасть передо мной в грязь лицом.
— Прости меня, Лекса.
— Ну что ты… — было спросил он, погладив меня рукой по волосам. Зайди сюда, верно, уборщица и могла бы смело звонить в сумасшедший дом. Более глупой картины, когда здоровенный детина играет с куколкой, представить сложно.
Девушку, наверно, не спасли. Красная лента мигнула, словно на прощание, а интернет поторопился загрузить очередной ролик из списка. Теперь уже перед нами было голубое небо, с белыми барашками облаков. И куча черных точек — наверно, именно так должны были бы выглядеть антиподы звезд днем.
— Вчера… вчера я была не права. Знаешь, когда ты запустил эти самые, похороны танком, я смотрела на твое лицо. Ты улыбался, ты был поглощен азартом, в глазах было что-то такое… Что-то такое, Лекса, было. Непонятное. И мне показалось, что ты наслаждаешься — не зрелищем, а самим осознанием того, что это жестко, жестоко, противно и мерзко, а ты весь такой героичный и на всё тебе наплевать. Мне показалось, будто ты мне хочешь показать, насколько ты крут.
Он не поспешил заверить меня, что всё это — глупости, ерунда и сущие пустяки, не о чем беспокоиться. Если бы он прямо сейчас вальяжно махнул рукой и сказал — чего уж там, прощаю! — не знаю, как я отреагировала бы. Но он промолчал — многозначно, задумчиво, мудро.
ОНОшники палили в белый свет, как в копеечку. Оператор, человек неробкого десятка, старался держать камеру ровней и выхватить главного героя представления. Клоун, полный острых зубов и когтей кружился на овалообразном шаре, пытаясь хоть до кого-нибудь дотянуться. Судя по кровавым отметинам, что изредка мелькали в кадре — у него уже это получилось. Не смешной, а страшный, с расплывшимся в ужасной ухмылке ртом, нашпигованный свинцом, клоун повалился на асфальт. Завыл от ужаса рядом стоящий автомобильчик.
— А что думаешь теперь? — спросил он наконец.
— Ты не наслаждался. Ты искал, выуживал, выкраивал из музыки, фона, всего остального необходимую тебе информацию. Как консервы — будто тебе вдруг понадобилось добавить грусти в свой рассказ.
— То есть, по твоему, я взял ложку побольше, зачерпнул ей грусти, да с горкой, и ляпнул на страницу? Нате, мол, жрите, наслаждайтесь! Смотрите — каков я молодец?
Мне нечего было ответить на подобный выпад. На могучей, хотя и почти женской,
— Нет, — вздохнув, ответила я. — Не совсем так. Ты ведь пишешь не для того, чтобы показать, какой ты молодец. Просто… просто не все чувства ты можешь испытывать, а как-то описать их надо. Ты же ведь никогда не терял близкого тебе человека и…
— Терял, — совершенно спокойно ответил он, а мне пришлось замолчать. Он сбил меня с мысли и я теперь не знала, как изъясняться дальше. Заблудилась, потерялась, просто запуталась. Его пальцы непроизвольно приподняли мою руку чуть выше — и получалось так, будто я прильнула к нему своим тельцем — вот-вот и спрячусь в этой туше…туше чего? Добра, таланта и мудрости? Жестокости, грубости и неудобных вопросов?
— Ты кое в чем права, — он решил не ждать, когда я соберусь с мыслями. — Музыка, фильмы, книги, картины — всё это чьи-то консервы. Попытка передать своё — другим. Чтобы прочувствовали, чтобы — проняло. Заставило стынуть кровь в жилах, ужаснуться или обрадоваться, зарыдать от переполнившего счастья. Люди держат в руках книгу — и редко осознают, что в неё вложил автор. Не историю о девочке и её Хозяйке и их похождениях в пустыне. Люди слышат, как бездомная, но талантливая девочка выводит мелодию за мелодией — живо, звонко, бойко — и не понимают, что это не просто приятные на слух мелодии. Это идеи, это, если хочешь знать, жизнь.
— Жизнь? — удивленно переспросила я, а в копилку моих знаний об этом понятии рухнула ещё одна монетка.
— Да, наверное, так. Мне так кажется. Вчера мне хотелось, чтобы мне было грустно.
— Но ты улыбался, — напомнила я на всякий случай.
— Да. Но это было лишь потому, что мне было хорошо — не от того, что я слышу чужую боль, а от того, что удается трансформировать её в свою и передать — перелить туда, на бумагу, — он посмотрел на монитор и смутился. Компьютер плохо походил на упоминаемую бумагу.
Тишина, что до этого лишь раздражала, сейчас обратилась в самый настоящий филиал спокойствия. Его руки — сильные, грубые, с корками мозолей гладили меня не переставая, а мне хотелось чтобы этот миг продлился вечность. Может ли быть кукле приятно? А можно ли трансформировать любовь в слова? А как насчет того, чтобы нащелкать на клавиатуре, скажем, горечь от потери? У Лексы получалось, как получалось у сотен до него. Значит, можно?
— Лекса? — вновь позвала я его и не дожидаясь ответа, озадачила новым вопросом: — Кто я для тебя?
— В каком смысле?
— Ну, кто? Просто кукла, говорящий кусок пластика, кто? Почему ты возишься со мной? — наверно, сейчас бы я тяжело дышала. Настал час истины, чтобы узнать — кто передо мной? Сколько раз я думала об этом — сумасшедший, телепат, а может быть просто гений?
— Ты для меня человек, глупыш. Человечек. — он улыбнулся, по доброму, без снисхождения, как равной. Будто я в самом деле была живым существом, точно таким же, как и он, размерами разве что не удалась. И мне стало тепло, хорошо и приятно.