Чтение онлайн

Почтенный советник, который опрокинул уже шестую кружку, захохотал и говорит:

– Хи-хи! Я-то перекрещусь, а вот вам и перекреститься не дадут, когда с христианского хлеба придется перейти на еврейскую халу: магазин-то ваш, говорят, купили евреи...

Я думал, что меня хватит удар.

– Господин советник, - говорю я, - вы человек солидный и не откажетесь сообщить, откуда у вас эти сведения.

– Да весь город об этом трезвонит: впрочем, пусть Шпрот даст вам по этому поводу разъяснения.

– Пан Шпрот, - говорю я, поклонившись, - мне

отнюдь не хотелось бы обойтись с вами неуважительно, тем более что я требовал от вас удовлетворения, в чем вы мне отказали, как последний мерзавец... да, мерзавец, пан Шпрот... Однако заявляю вам, что вы либо разносите сплетни, либо сами измышляете их...

– Это еще что такое?
– гаркнул Шпрот, опять, как тогда, колотя кулаком по столу.
– Отказал, потому что не собираюсь давать удовлетворение ни вам, ни кому другому. При всем том повторяю: ваш магазин покупают евреи.

– Какие евреи?

– Черт их знает: Шлангбаумы, Хундбаумы, откуда мне их знать?

Я так разъярился, что велел подать пива, а тем временем советник Венгрович говорил:

– С евреями будет когда-нибудь большой скандал. Они нас так жмут, так отовсюду выкуривают и скупают наши предприятия, что трудно с ними управиться. Обжулить их не удастся, они на этот счет сильнее нас, зато как дойдет дело до кулаков - посмотрим, чья возьмет...

– Советник прав, - подхватил Шпрот.
– Они уж так всего нахватались, что в конце концов придется у них силой отнимать, хотя бы для порядка. Вы посмотрите, господа, до чего дошло в той же торговле суконными тканями...

– Ну, - говорю, - коли магазин наш купят евреи, так и я к вам примкну! И мой кулак еще на что-нибудь пригодится... Но пока что, ради бога, не распускайте вы сплетни о Вокульском, не подзуживайте людей против евреев: и без того растет озлобление.

Я вернулся домой с головной болью, злой на весь мир. Ночью то и дело просыпался, а заснув, всякий раз видел во сне, что евреи и впрямь купили наш магазин и я, чтобы не умереть с голоду, хожу по дворам с шарманкой, на которой написано: "Сжальтесь над бедным старым офицером венгерской пехоты!"

Только утром мне пришла в голову простая, вполне здравая мысль: решительно объясниться со Стахом и, если он действительно продает магазин, подыскать себе другое место.

Хороша карьера после такой долголетней службы! Собаку, ту хоть пристрелят под старость; а родился человеком, так и слоняйся по чужим углам и думай, не придется ли окончить свои дни под забором...

До обеда Вокульский не заходил в магазин, так что к двум часам я собрался к нему. Уж не захворал ли он?

Иду и в воротах его дома сталкиваюсь с доктором Шуманом. Когда я сказал ему, что хочу навестить Стаха, доктор нахмурился.

– Не ходите к нему. Он расстроен, и надо оставить его в покое. Идемте-ка лучше ко мне, выпьем чайку... Кстати, есть у меня ваши волосы?

– Боюсь, - ответил я, - что скоро вы получите мои волосы вместе со всей шкурой.

– На предмет чучела?

– Стоило бы, потому что мир еще не видывал такого дурака.

– Успокойтесь, -

ответил Шуман, - бывают и большие. А что случилось?

– Неважно, что со мною случилось, но вот я слыхал, будто Стах продает магазин евреям... Ну, а у них я служить не намерен.

– Почему же? Вас что, тоже антисемитизм одолел?

– Нет, знаете, не быть антисемитом одно, а служить у евреев - другое.

– Кто же тогда будет у них служить? Например, я, даром что сам еврей, не намерен прислуживать этим паршивцам. Впрочем, - прибавил он, - откуда у вас подобные мысли? Если магазин будет продан, вы получите прекрасное место в Обществе по торговле с Россией...

– Ненадежное это дело...
– заметил я.

– Очень надежное, потому что в нем слишком мало евреев и слишком много вельмож... Но вам, собственно, нечего беспокоиться... только уж не выдавайте меня... Вам совершенно нечего беспокоиться ни о магазине, ни о торговом обществе, так как Вокульский оставляет вам двадцать тысяч рублей...

– Оставляет?.. мне?.. Что это значит?
– с удивлением вскричал я.

Мы как раз вошли в квартиру Шумана, и доктор велел подать самовар.

– Что это значит? Почему оставляет?
– спросил я, несколько даже встревожившись.

– Почему, почему...
– ворчал Шуман, шагая по комнате и потирая затылок.
– Почему - не знаю, но Вокульский сделал это. По-видимому, хочет на всякий случай приготовиться, как следует рассудительному и деловому человеку...

– Неужели опять дуэль?

– Эх, какое там!.. Вокульский слишком умен, чтобы дважды совершать одну и ту же глупость. Но, дорогой мой Жецкий, имея дело с такой бабой, нужно быть готовым ко всему...

– С какой бабой?.. С пани Ставской?
– спросил я.

– При чем тут пани Ставская!
– вскинулся доктор.
– Речь идет о более важной птице, о панне Ленцкой, в которую этот полоумный врезался по уши. Он уже распробовал, что это за зелье, мучается, изводит себя, а оторваться не в силах. Нет ничего хуже поздней любви, особенно когда она вспыхнет у такого дьявола, как Вокульский.

– Но что же произошло? Ведь вчера он был на балу в ратуше.

– Потому он и был, что она там была, а я был, потому что они оба были. Забавная история!
– проворчал доктор.

– Нельзя ли выражаться яснее?
– спросил я, теряя терпение.

– Почему бы нет, тем более что это все уже видят. Вокульский по ней с ума сходит, она с ним весьма тонко кокетничает, а поклонники... выжидают.

– Черт знает что!
– продолжал Шуман, шагая по комнате и потирая затылок.
– Пока у панны Изабеллы не было ни гроша и никто к ней не сватался, ни одна собака к ним и носу не казала. Но стоило появиться Вокульскому, богачу, человеку с именем и с большими связями, которые даже преувеличивают, и немедленно панну Ленцкую окружил рой кавалеров более или менее глупых, потасканных и красивых, и теперь между ними не протолкаешься. И каждый вздыхает, закатывает глаза, нашептывает нежные словечки, томно пожимая ручку во время танцев...