Кукла
Шрифт:
– Об этом, господин судья, я мог бы вам сообщить только с глазу на глаз.
– А где же он прописан?
– О, прописан он в нашем доме, поскольку ему не хотелось бы лишний раз затруднять органы власти, - пояснил Малесский с видом лорда.
Судья обратился к Кшешовской:
– Что же, сударыня, вы по-прежнему не желаете оставлять в своем доме этих господ?
– Ни за что на свете!
– ужаснулась баронесса.
– Они ночи напролет рычат, топают, кукарекают, свистят... Нет в доме ни одной прислуги, которой они не заманили бы к себе...
– вдруг вскрикнула она, отворачиваясь.
Этот вопль удивил судью, но не меня. Я успел заметить, как Паткевич, не отнимая рук от груди, вдруг закатил глаза и опустил нижнюю челюсть, на мгновение совершенно уподобившись мертвецу. Лицо его и вся поза действительно могли перепугать даже нормального человека.
– Самое отвратительное, что господа эти выливают из окна какие-то жидкости...
– Уж не на вас ли, сударыня?
– нагло спросил Малесский.
Баронесса посинела от злости, но промолчала: ей было стыдно признаться.
– Что же еще?
– продолжал судья.
– А хуже всего (из-за чего я и заболела нервным расстройством), что господа эти по нескольку раз в день стучат в мои окна черепом...
– Вы это делаете, господа?
– обратился судья к студентам.
– С вашего позволения, господии судья, я сейчас все объясню, - начал Малесский, вставая в такую позу, как будто собирался танцевать менуэт.
– Нам прислуживает дворник, который проживает внизу; так вот, чтобы не затруднять себя хождением вниз и вверх, на четвертый этаж, мы припасли длинную веревку, привешиваем к ней что под руку попадется (может случайно подвернуться и череп) и... стучим к нему в окно, - закончил он таким нежным тоном, что трудно было предположить что-нибудь предосудительное в столь невинном способе сигнализации.
– Ах, господи!
– опять вскрикнула баронесса и пошатнулась.
– Ясно, больная женщина...
– пробормотал Малесский.
– Я не больная - завопила Кшешовская.
– Выслушайте меня, господин судья! Я не могу смотреть вон на того... он все время корчит такие рожи... Точно покойник... Я недавно потеряла дочку!
– закончила она со слезами.
– Честное слово, у этой дамы галлюцинации!
– заметил Малесский.
– Кто тут похож на покойника? Паткевич? Такой хорошенький мальчик!
– прибавил он, толкая вперед своего коллегу, который... в эту минуту, уже в пятый раз, изображал мертвеца.
Зал разразился хохотом; судья, пытаясь сохранить важность, уткнулся в бумаги и после долгой паузы строго объявил, что смеяться запрещено и всякий нарушающий тишину будет подвергнут денежному штрафу.
Паткевич, пользуясь беспорядком, дернул товарища за рукав и угрюмо шепнул:
– Что же ты, Малесский, свинья ты этакая, издеваешься надо мною в публичном месте?
– Да ведь ты и вправду хорошенький. Женщины по тебе с ума сходят!
– Так не потому ведь...
– проворчал Паткевич, уже гораздо миролюбивее.
– Когда же вы, господа, уплатите двенадцать рублей пятьдесят копеек, причитающиеся с вас за январь месяц?
– спросил
На этот раз Паткевич изобразил человека с бельмом на глазу и парализованной половиной лица, а Малесский погрузился в глубокое раздумье.
– Если бы, - ответил он минуту спустя, - мы могли остаться до каникул, тогда... Вот что! Пусть баронесса заберет себе нашу мебель.
– Ах, ничего мне уже не надо, ничего... Только уезжайте вы от меня! Я не претендую даже на квартирную плату...
– закричала баронесса.
– Как эта женщина компрометирует себя, - шепнул наш адвокат. Таскается по судам, берет в поверенные какого-то прощелыгу...
– Но мы, сударыня, мы претендуем на возмещение убытков!
– заявил Малесский.
– Где это видано, среди зимы гнать порядочных людей с квартиры! Если мы и найдем комнату, то уж такую дрянь, что по меньшей мере двое из нас умрут от чахотки...
Паткевич, вероятно чтобы придать вес словам оратора, задвигал ушами и кожей на голове, что вызвало новый приступ веселья в зале.
– Первый раз вижу нечто подобное!
– сказал наш адвокат.
– Вы говорите о судебном разбирательстве?
– осведомился Вокульский.
– Нет, о том, как он двигает ушами. Просто артистически!
Между тем судья написал и огласил приговор, в силу которого господа Малесский и Паткевич обязывались уплатить двенадцать рублей пятьдесят копеек за квартиру, а также освободить оную к восьмому февраля.
Тут произошло чрезвычайное событие. Паткевич, услыхав приговор, испытал столь сильное потрясение, что лицо его позеленело, и он лишился чувств. К счастью, падая, он попал в объятия Малесского, иначе бедняга страшно бы расшибся.
В зале, разумеется, раздались сочуственные возгласы, кухарка пани Ставской заплакала, евреи начали показывать пальцами на баронессу и покашливать. Смущенный судья прервал заседание и, кивнув головою Вокульскому (откуда они знакомы?), пошел в другую комнату, а двое полицейских почти на руках вынесли несчастного юношу, который на этот раз действительно был похож на труп.
Лишь в прихожей, когда его положили на скамью и кто-то крикнул, чтобы его облили водой, больной вдруг вскочил и угрожающим тоном произнес:
– Ну-ну! Только, пожалуйста, без этих дурацких шуток...
После чего сам надел пальто, энергично втиснул ноги в довольно рваные калоши и легкой поступью покинул здание суда, к великому удивлению полицейских, обвиняемых и свидетелей.
В эту минуту к нашей скамье подошел какой-то чиновник и шепнул Вокульскому, что судья приглашает его к завтраку. Стах вышел, а пани Мисевичова принялась звать меня отчаянными знаками.
– Иисусе, Мария!
– вздыхала она.
– Вы не знаете, зачем судья вызвал этого благороднейшего из людей? Должно быть, хочет ему сказать, что положение Элены безнадежно... Ох, у бессовестной баронессы, как видно, большие связи... одно дело она уже выиграла, и, наверно, то же самое будет с Эленой... О, я несчастная! Нет ли у вас, сударь, каких-нибудь подкрепляющих капель?