Чтение онлайн

– Вам нехорошо?

– Пока нет, хотя здесь душно... Но я страшно боюсь за Элену... А ну, как ее приговорят - она может лишиться чуств и умереть, если сразу не принять мер... Как вы думаете, дорогой мой, не следует ли мне броситься в ноги судье и заклинать его...

– Помилуйте, сударыня, это совсем лишнее... Наш адвокат как раз говорил, что баронесса уже и сама, наверно, хотела бы прекратить дело, да поздно.

– Почему же, мы согласимся!
– вскричала старушка.

– Э, нет, почтеннейшая, - возразил я с некоторым даже раздражением. Либо

мы уйдем отсюда совершенно оправданные, либо...

– Умрем, хотите вы сказать?
– перебила старушка...
– О, не говорите этого... Вы даже не знаете, как неприятно в мои годы слышать о смерти...

Я отошел от старушки, окончательно павшей духом, и приблизился к пани Ставской.

– Как вы себя чуствуете, сударыня?

– Превосходно!
– отвечала она с твердостью.
– Еще вчера я ужасно боялась, но после исповеди мне стало легче, и теперь я совсем успокоилась.

Я сжал ее руку долгим... долгим пожатием, как умеют только истинно любящие, и побежал к своей скамье, потому что в зал вошел Вокульский, а за ним и судья.

Сердце мое неистово колотилось. Я оглянулся вокруг. Пани Мисевичова сидела с закрытыми глазами, по-видимому молилась, пани Ставская была очень бледна, но сосредоточенно-спокойна, баронесса нервно теребила свой салоп, а наш адвокат, поглядывая на потолок, подавлял зевоту.

В эту минуту Вокульский посмотрел на пани Ставскую, и - черт меня побери, если я не подметил в его глазах столь несвойственное ему выражение нежного участия...

Еще парочка таких процессов, и, я уверен, он до смерти влюбится в нее.

Судья несколько минут что-то писал, а кончив, объявил присутствующим, что теперь будет разбираться дело Кшешовской против Ставской о краже куклы.

Затем он пригласил обе стороны и их свидетелей выйти вперед.

Я стоял возле скамей для публики, и мне был слышен разговор двух кумушек; одна из них, помоложе, с багровым лицом, объясняла старшей:

– Видите, вон та красивая дама украла у той второй дамы куклу...

– Нашла тоже на что позариться!

– Что ж поделаешь! Не всякому гладильные катки воровать...

– Сами вы катки воруете, - откликнулся сзади них чей-то бас.
– Вор не тот, кто свое отбирает, а тот, кто даст пятнадцать рублей задатку и думает, что купил товар...

Судья продолжал писать, а я попытался припомнить речь, которую приготовил вчера, чтобы защитить пани Ставскую и заклеймить позором баронессу. Но все выражения и обороты перемешались у меня в голове, поэтому я снова начал осматриваться кругом.

Пани Мисевичова все еще тихонько молилась, а сидевшая позади нее Марианна плакала. У Кшешовской лицо посерело, она прикусила губу и опустила глаза, но каждая складка ее одежды дышала злобой... Рядом с нею, упорно глядя в землю, стоял Марушевич, а позади него - служанка баронессы, до такой степени перепуганная, как будто ей предстояло взойти на плаху...

Наш адвокат все еще зевал, Вокульский сжимал кулаки, а пани Ставская глядела на всех с таким кротким спокойствием, что, будь я скульптором, я изваял бы с нее статую оскорбленной

невинности.

Неожиданно Элюня, не слушая уговоров Марианны, выбежала вперед и, схватив мать за руку, тихо спросила:

– Мамочка, зачем этот дядя позвал тебя сюда? Дай я скажу на ушко: наверное, ты шалила, и теперь он поставит тебя в угол...

– Ишь ты, подучили, - сказала багровая кумушка старшей.

– Такого бы вам здоровья, как ее подучили, - проворчал сзади нее бас.

– Вам бы такого здоровья за мою обиду...
– гневно возразила кумушка.

– А вы околеете от судорог, и на том свете черти вас будут раскатывать на моих катках, - отвечал противник.

– Тише!
– крикнул судья.
– Пани Кшешовская, что вы можете сообщить суду по этому делу?

– Выслушайте меня, господин судья!
– патетически заговорила баронесса, выставив ногу вперед.
– От умершеи девочки осталась мне драгоценная память кукла, которая очень нравилась вот этой даме, - тут она показала на Ставскую, - и ее девочке...

– Обвиняемая бывала у вас?

– Да, я нанимала ее шить...

– Но ничего ей не заплатила!
– гаркнул с конца зала Вирский.

– Тише!
– осадил его судья.
– Ну и что ж?

– В тот самый день, когда я рассчитала эту женщину, - продолжала баронесса, у меня пропала кукла. Я думала, что умру от огорчения, и сразу заподозрила ее... Предчувствие не обмануло меня; несколько дней спустя мой близкий знакомый, пан Марушевич, который живет как раз против нее, увидел из окна, как эта дама держит в руках мою куклу и, чтобы ее не опознали, надевает на нее другое платье. Тогда я пошла к нему на квартиру с моим поверенным и увидела в бинокль, что моя кукла действительно находится у этой дамы. На следующий день я явилась к ней, отобрала куклу, которую вижу тут на столе, и подала жалобу в суд.

– А вы, пан Марушевич, уверены, что это та самая кукла, которая была у пани Кшешовской?
– спросил судья.

– То есть... собственно говоря... никакой уверенности у меня нет.

– Зачем же вы сказали это пани Кшешовской?

– Собственно... я не в этом смысле...
– пролепетал Марушевич.

– Не лгите, сударь!
– воскликнула баронесса.
– Вы со смехом прибежали ко мне и сказали, что Ставская украла куклу и что это на нее похоже...

Марушевич вспыхнул, потом побледнел, снова покраснел, покрылся испариной и стал переминаться с ноги на ногу, что, по-видимому, служило у него признаком сильнейшего сокрушения.

– Подлец!
– довольно громко сказал Вокульский. Я заметил, что замечание это отнюдь не ободрило Марушевича. Напротив, он, казалось, еще более растерялся.

Судья обратился к служанке.

– У вас была именно эта кукла?

– Не знаю которая...
– еле слышно отвечала она. Судья протянул ей куклу, но служанка молчала, только моргала и ломала руки.

– Ах, это Мими!
– закричала Элюня.

– О, господин судья!
– воскликнула баронесса.
– Дочь свидетельствует против матери.