Кукла
Шрифт:
– Ты знаешь эту куклу?
– спросил судья у Элюни.
– Конечно знаю! Совсем такая же была в комнате у баронессы.
– Так это та самая?
– Ой нет, не та... У той было серое платьице и черные туфельки, а у этой туфельки желтые!
– Ну, хорошо...
– пробормотал судья и положил куклу на стол.
– Пани Ставская, что вы можете сказать?
– Эту куклу я купила в магазине пана Вокульского...
– А сколько вы за нее заплатили?
–
– Три рубля.
– Ха-ха-ха!
– расхохоталась баронесса.
– Этой кукле цена пятнадцать рублей...
– Кто вам продал куклу, сударыня?
– спросил судья.
– Пан Жецкий, - краснея, ответила пани Ставская.
– Вы что скажете, пан Жецкий?
– спрашивал судья.
Тут как раз наступил момент произнести мою речь. Я начал:
– Достопочтенный судья! С прискорбием и изумлением приходится мне... то есть... значит... я вижу пред собою торжествующее зло и... значит... попранную...
Почему-то в горле у меня пересохло, и я не мог больше вымолвить ни одного слова. К счастью, вмешался Вокульский.
– Жецкий только присутствовал при покупке, а куклу продал я.
– За три рубля?
– спросила баронесса, блеснув змеиными глазами.
– Да, за три рубля. Это бракованный товар, и мы хотели поскорей его сбыть.
– Вы и мне продали бы такую куклу за три рубля?
– продолжала допрашивать баронесса.
– Нет! Вам уже больше никогда ничего не продадут в моем магазине.
– Как вы докажете, что кукла куплена у вас?
– спросил судья.
– Вот именно!
– подхватила баронесса.
– Как вы докажете?
– Тише!
– осадил ее судья.
– Где вы купили свою куклу?
– спросил у баронессы Вокульский.
– У Лессера.
– Вот я и докажу, - сказал Вокульский.
– Я выписывал эти куклы из-за границы в разобранном виде: головы отдельно, туловища отдельно. Господин судья, потрудитесь отпороть ей голову и увидите внутри марку моей фирмы.
Баронесса забеспокоилась.
Судья взял куклу, натворившую столько хлопот, надрезал перочинным ножом лиф ее платья и принялся осторожно отделять голову от туловища. Эленка сначала с удивлением наблюдала за этой операцией, а потом обернулась к матери и тихо спросила:
– Мамочка, зачем этот господин раздевает Мими? Ведь ей будет стыдно...
Вдруг она поняла, что делает судья, разразилась слезами и, уткнувшись лицом в платье пани Ставской, закричала:
– Мама, зачем он ее режет! Это же страшно больно! Ой, мама, мамочка, я не хочу, чтобы Мими резали...
– Не плачь, Элюня, Мими выздоровеет и будет еще красивее, - успокаивал девочку Вокульский,
Между тем голова Мими упала на протоколы. Судья заглянул внутрь и, протянув кукольную головку баронессе, сказал:
– Посмотрите, что это за марка? Кшешовская прикусила губу и промолчала.
– Пусть пан Марушевич прочтет вслух, что тут написано.
– "Ян Минцель и Станислав Вокульский..." - робко пробормотал Марушевич.
– Значит, не Лессер?
– Нет.
Все это время прислуга баронессы вела себя весьма странно: краснела, бледнела, пряталась за скамьи...
Судья, искоса наблюдавший за ней, вдруг окликнул ее:
– А теперь, барышня, скажите нам, что случилось с куклой вашей хозяйки? Только говорите правду, потому что вам придется присягнуть.
Перепуганная насмерть девушка схватилась за голову и, подбежав к столу, быстро заговорила:
– Кукла разбилась, ваша милость.
– Ваша кукла, та, которая была у пани Кшешовской?
– Она самая...
– Ну хорошо, так ведь только голова разбилась, а где же остальное?
– На чердаке, ваша милость... Ой, что мне будет!
– Ничего вам не будет; хуже было бы, если бы вы не сказали правду. А вы, обвинительница, слышали, как обстоит дело?
Баронесса опустила глаза и скрестила руки на груди, словно мученица.
Судья начал писать. Мужчина, сидевший во втором ряду (очевидно, торговец катками), обратился к даме с багровым лицом:
– Ну что, украла она? Видали, как вам нос-то утерли, а?
– Была бы мордашка смазливая, так и от тюрьмы отвертишься, - сказала багровая дама своей соседке.
– Ну, вам-то не отвертеться, - проворчал торговец катками.
– Дурак!
– Сама дура...
– Тише!
– крикнул судья.
Нам велели встать, и мы выслушали приговор, полностью оправдывающий пани Ставскую.
– А теперь, - заключил судья, окончив чтение, - вы, сударыня, можете предъявить иск за клевету.
Он сошел с возвышения, пожал руку пани Ставской и прибавил:
– Мне очень жаль, что я вынужден был вас судить, зато теперь очень приятно вас поздравить.
Кшешовская истерически вскрикнула, а дама с багровым лицом заметила своей соседке:
– На хорошенькую мордашку так и судья, как муха на мед... Ну, да на Страшном суде будет иначе...
– вздохнула она.
– Холера! Богохульница!
– буркнул торговец катками.
Мы собрались уходить. Вокульский подал руку пани Ставской и пошел с нею вперед, а я осторожно повел по грязной лестнице пани Мисевичову.