Чтение онлайн

– За кого вы меня принимаете, сударь?
– обиделась старушка.
– Здесь, здесь...
– прибавила она, ударяя себя в грудь, - любая тайна укрыта, как в могиле. Тем более тайна моей дочери и этого благородного человека.

Мы оба были глубоко взволнованы.

– Однако, - сказал я, собираясь уходить, - мог ли кто-нибудь предположить, что такая ничтожная вещь, как кукла, может способствовать счастью двух людей?

– Кукла?

– Ну конечно! Если бы пани Ставская не купила у нас куклу, не было бы суда, Стах не принял

бы так близко к сердцу судьбу пани Элены, пани Элена не влюбилась бы в него, и они бы не поженились... Ведь разбирая по существу, если в Стахе проснулось более нежное чувство к пани Ставской, то именно начиная с суда...

– Проснулось, вы говорите?

– Еще бы! А разве вы сами не видели, как они вчера шептались на этом вот диване? Вокульский давно уже не был так оживлен и даже растроган, как вчера.

– Бог послал вас, дорогой пан Жецкий, - воскликнула старушка и на прощанье поцеловала меня в голову.

Теперь я доволен собою и, хочешь не хочешь, вынужден признать, что голова у меня меттерниховская. Попробуй другой додуматься влюбить Стаха в пани Ставскую и так все устроить, чтобы им не мешали.

Должен сказать, что сейчас я уже ничуть не сомневаюсь, что и пани Ставская и Вокульский попались в расставленную ловушку. Она за несколько недель похудела (но похорошела еще больше, плутовка!), а он буквально теряет голову. Если только вечером он не у Ленцких (там, кстати, он бывает не часто, потому что барышня по-прежнему разъезжает по балам), то непременно отправляется к пани Ставской и просиживает у нее чуть ли не до полуночи. А как он оживляется, с каким чуством рассказывает ей о Сибири, о Москве, о Париже!.. Я все знаю, хотя сам не хожу туда по вечерам, чтобы им не мешать; зато на другой день пани Мисевичова мне все рассказывает - разумеется, под строжайшим секретом.

Одно только мне не понравилось.

Узнав, что Вирский иногда заходит к нашим дамам и, конечно, вспугивает воркующую парочку, я собрался предостеречь его.

Только я оделся и вышел, как вдруг в сенях встречаю его самого. Разумеется, возвращаюсь, зажигаю свет. Потолковали мы с ним о политике... Потом я меняю предмет разговора и без церемоний начинаю:

– Я хотел вам сообщить весьма доверительно...

– Знаю уже, знаю!
– говорит он и смеется.

– Что вы знаете?

– Да что Вокульский влюблен в пани Ставскую.

– Раны Христовы!
– восклицаю я.
– Кто же вам сказал?

– Ну, прежде всего не бойтесь, я секрет не выдам, - с важностью говорит он.
– У нас в семье секрет - все равно как на дне колодца.

– Но кто же вам сказал?

– Мне, видите ли, сказала жена, которая узнала это от пани Колеровой...

– А та откуда?

– Пани Колеровой сказала пани Радзинская, а пани Радзинской, которая дала торжественнейшую клятву молчать, доверила эту тайну пани Денова, приятельница пани Мисевичовой.

– Как пани Мисевичова неосторожна!

– Полноте!
– говорит Вирский.
–

Что ж ей, бедной, оставалось, если пани Денова на нее напустилась, что, мол, Вокульский просиживает у них до утра и дело, мол, нечисто... Разумеется, старушка растревожилась и сказала, что у них не шашни на уме, а законный брак и что, бог даст, ко дню святого Яна они и обвенчаются.

У меня даже голова разболелась, да что было делать? Ох, бабы, бабы!

– Что слышно в городе?
– спрашиваю, чтобы прекратить щекотливый разговор.

– Потеха, - говорит он, - потеха с этой баронессой! Дайте-ка мне сигару, расскажу вам целых две длинных истории.

Я дал ему сигару, и он рассказал свои истории, которые окончательно убедили меня в том, что дурные люди рано или поздно бывают наказаны, а хорошие вознаграждены и что в самом черством сердце все же теплится искорка совести.

– Давно ли вы были у наших дам?
– спрашивает, в свою очередь, Вирский.

– Дней пять... шесть тому назад, - отвечаю.
– Вы понимаете, я не хочу мешать Вокульскому... да и вам советовал бы то же самое. Молодые скорее сговорятся между собою, чем с нами, стариками.

– Позвольте!
– прерывает Вирский.
– Пятидесятилетний мужчина - совсем не старик, а как раз в самом соку...

– Как яблоко, которое вот-вот упадет.

– Вы правы: пятидесятилетний мужчина весьма склонен к падению. И если б не жена и дети, пан Игнаций! пан Жецкий!.. черт меня побери, если я не способен еще соперничать с молодыми! Но, сударь мой, человек женатый калека: женщины на него и смотреть не хотят. Хотя... пан Игнаций...

Тут глазки у него заблестели и лицо приняло такое выражение, что будь он человеком набожным, то завтра же пошел бы к исповеди.

Не раз уж я примечал, что у дворян нрав таков: к ученью или торговле смекалки нет, зато насчет выпивки, потасовки или скабрезностей - первые мастера, хоть бы из иного уже песок сыпался... Пакостники!

– Все это прекрасно, - говорю я, - но что вы собирались мне рассказать?

– Ага! Я сейчас как раз сам об этом подумал, - отвечает Вирский и дымит сигарой не хуже котла с асфальтом.
– Так вот, помните вы студентов из нашего дома, которые жили над квартирою баронессы?

– Малесский, Паткевич и тот, третий? Как же не помнить таких озорников! Веселые парни!

– Весьма, весьма, - подтвердил Вирский.
– Накажи меня бог, если при этих сорвиголовах можно было держать молодую кухарку дольше восьми месяцев. Поверьте, пан Жецкий! Они втроем могли бы заполнить все воспитательные дома... Видно, их там в университете тому только и обучают. В мои времена, бывало, если помещик, имея молодого сына, откупался за год тремя, ну четырьмя коровами... фью-фью!.. приходский ксендз уже был в обиде, что ему портят овечек. А эти, сударь мой!..

– Вы собирались рассказать о баронессе, - напомнил я, потому что не люблю, когда в седую голову лезет всякий вздор.