Кукла
Шрифт:
После минутного замешательства молодая женщина снова заговорила:
– Мы весьма благодарны пану Вокульскому за условия, на которых он предоставляет нам квартиру... Это, пожалуй, единственный случай, когда домовладелец нам снижает плату. Только не знаю, удобно ли нам... воспользоваться его любезностью?
– Это не любезность, сударыня, а честность благородного человека! вмешался управляющий.
– Мне пан Вокульский тоже снизил квартирную плату, и я согласился... Посудите сами, сударыня: третьеразрядная
– Но жильцов найти нетрудно, - заметила Ставская.
– Мы предпочитаем иметь дело со старыми жильцами, зарекомендовавшими себя тихим поведением и порядком, - ответил я.
– Вы правы, сударь, - похвалила меня седовласая дама.
– Порядок в квартире - это первое, о чем мы заботимся. Если даже иной раз Элюня нарежет бумажек и насорит на полу, Франуся сейчас же подметет...
– Ведь я, бабушка, вырезаю только конверты, когда пишу папочке письмо, чтоб он скорее возвращался, - отозвалась девочка.
По лицу Ставской пробежала тень не то горечи, не то усталости.
– И ничего, никаких вестей?
– спросил управляющий.
Ставская медленно покачала головой; не уверен, не вздохнула ли она при этом, но так тихо...
– Вот судьба молодой хорошенькой женщины!
– воскликнула старая дама. Ни барышня, ни... замужняя...
– Маменька!
– Ни вдова, ни разведенная, словом, невесть что и невесть за что. Говори что хочешь, Эленка, а я тебя уверяю, что Людвика нет в живых...
– Маменька! Маменька!..
– Да, да, - продолжала мать, разволновавшись.
– Мы тут его ждем каждый день, каждый час, а все ни к чему... Он либо погиб, либо бросил тебя, значит ты не обязана дожидаться...
У обеих женщин глаза наполнились слезами: у матери - от гнева, а у дочери... кто знает? Может быть, от обиды за исковерканную жизнь.
Вдруг в голове моей мелькнула мысль, которую (если бы дело не касалось меня) я почел бы гениальной. Впрочем, неважно, как ее назвать. Довольно того, что, когда я удобнее уселся в кресле, заложил ногу на ногу и откашлялся, все уставились на меня, не исключая и маленькой Эленки.
– Наше знакомство слишком непродолжительно, - начал я, - чтобы я осмелился предложить...
– Все равно, - перебил меня Вирский.
– Благородные услуги принимаются даже от незнакомых.
– Знакомство наше, - повторил я, осадив его взглядом, - действительно недавнее, однако вы, сударыня, может быть, разрешите не столько мне, сколько пану Вокульскому использовать свои связи для розысков вашего супруга...
– А-а-а!..
– тихо вскрикнула старая дама тоном, вряд ли выражавшим сильную радость.
– Маменька!
– опять остановила ее Ставская.
– Элюня, - решительно обратилась старушка к внучке, - ступай к своей
Девочка немного удивилась, может быть даже насторожилась, однако поцеловала руку бабушке и матери и ушла, захватив с собою спицы.
– Послушайте, сударь, - продолжала старая дама, откровенно говоря, мне важно не столько... то есть я не верю, что Людвик жив. Если человек два года не пишет...
– Довольно, мама!..
– Нет!
– перебила ее мать.
– Если ты сама не чувствуешь своего положения, то уж я поняла его вполне. Нельзя жить вечной надеждой или вечным опасением...
– Мама, милая, и о моем счастье и о моем долге одна я вправе...
– Не говори ты мне о счастье, - вспылила мать.
– Оно кончилось в тот день, когда муж твой сбежал от суда, которому стали известны какие-то его темные дела с ростовщицей. Я знаю, что он невиновен, готова присягнуть в этом. Но ни я, ни ты не понимаем, зачем он к ней ходил!
– Мама! Ведь эти господа нам чужие!..
– в отчаянии воскликнула Ставская.
– Это я-то чужой?
– спросил управляющий с упреком, однако привстал и поклонился...
– И вы не чужой, и этот господин тоже, - сказала старушка, указывая на меня.
– Я вижу, что это честный человек...
На этот раз поклонился я.
– Так вот послушайте, - продолжала она, проницательно глядя мне в глаза, - мы живем в постоянной неуверенности насчет моего зятя, и неуверенность эта отравляет нам существование. Но я, признаюсь откровенно, больше опасаюсь его возвращения...
Ставская закрыла лицо платком и выбежала из гостиной.
– Плачь, душенька, плачь...
– грозя вслед пальцем, говорила раздраженная старушка.
– Такие слезы хоть горьки, да все лучше тех, которые ты каждый день проливаешь...
– Сударь, - обратилась она ко мне, - я приму все, что господь нам пошлет, однако чуствую: если человек этот вернется, он вконец погубит счастье моей дочки. Клянусь, - прибавила она тише, - что она уже не любит его, хоть сама этого не сознает, и все же я уверена - только позови он, она немедленно к нему поедет!
Рыдания помешали ей продолжать. Мы с Вирским переглянулись и простились со старой дамой.
– Сударыня, - сказал я перед уходом, - не пройдет и года, как я принесу вам известие о вашем зяте. А может быть, - прибавил я с невольной улыбкой, дела сложатся так, что... все мы будем довольны... Все... даже те, кого сейчас здесь нет!..
Старушка вопросительно посмотрела на меня, но я ничего не ответил. Мы еще раз простились и ушли, уже не спрашивая пани Ставскую.
– Да заглядывайте к нам, сударь, почаще!
– крикнула старая дама, когда мы уже были в кухне.