Кукла
Шрифт:
Старушка махнула рукой, словно отгоняя муху.
– И верно! Что же это я болтаю, прости господи!.. Но я все думаю о Людвичке... Прошу вас садиться, господа...
Мы уселись, причем экс-помещик снова поклонился почтенной даме, а она ему.
Только тогда я заметил, что серое платье старушки во многих местах заштопано, и грустное чуство охватило меня при виде этих двух людей с княжескими манерами - в испачканном сюртуке и заштопанном платье. По ним уже прошелся все сглаживающий плуг времени.
– Вы, сударь, должно быть, не знаете о наших горестях, -
– Зять мой четыре года назад пострадал в одном весьма неприятном деле, и совершенно незаслуженно... В Варшаве убили некую ужасную ростовщицу!.. Ах, боже! Не стоит и говорить... К счастью, кто-то из друзей предупредил зятя, что подозрение пало на него... Совершенно несправедливо, пан...
– Жецкий, - подсказал экс-помещик.
– ...совершенно незаслуженно, пан Жецкий... Ну, и он, бедняга, бежал за границу. В прошлом году поймали настоящего убийцу, установили невиновность Людвика - да что из того, когда он уже два года нам не пишет...
Тут она наклонилась ко мне и зашептала:
– Эленка, дочь моя, пан...
– Жецкий, - вставил управляющий.
– ...дочь моя, пан Жецкий, просто разоряется... откровенно говорю вам, разоряется на объявления в заграничных газетах - и никакого ответа... Женщина она молодая, пан...
– Жецкий, - напомнил Вирский.
– ...женщина она молодая, пан Жецкий, недурна собой...
– Восхитительна!
– с жаром подтвердил управляющий.
– Я была немного похожа на нее, - продолжала пожилая дама, со вздохом кивнув экс-помещику.
– И вот, дочь моя недурна собой, молода, у нее уже есть один ребенок и... может быть, ей хотелось бы иметь еще. Впрочем, клянусь вам, пан Вирский, я никогда от нее не слыхала об этом... Она страдает молча, но я догадываюсь, что она страдает. И мне когда-то было тридцать лет...
– Кому из нас не было тридцати лет, - тяжко вздохнул управляющий.
Дверь скрипнула, и в гостиную вбежала маленькая девочка со спицами в руках.
– Бабуся, - воскликнула она, - ну когда же я сделаю кофту для моей куклы...
– Элюня!
– строго остановила ее старушка.
– Ты не поздоровалась...
Девочка сделала два реверанса, на которые я ответил весьма неуклюже, а пан Вирский - с великосветской грацией, и продолжала говорить, показывая бабушке спицы, с которых свисал черный вязаный квадратик.
– Бабуся, придет зима, а моей кукле не в чем будет выйти на улицу! Посмотрите, бабуся, опять у меня спустилась петля.
(Прелестное дитя! Боже мой! Почему Стах не ее отец! Может, он так не безумствовал бы...)
Бабушка извинилась перед нами, взяла в руки спицы с вязанием, и в этот момент вошла Ставская.
Могу с гордостью сказать, что при ее появлении я продолжал держаться с достоинством, Вирский же совершенно потерял голову. Он вскочил с места, словно студент, застегнул сюртук на третью пуговицу, даже покраснел и невнятно забормотал:
– Сударыня, разрешите представить вам: пан Жецкий, уполномоченный нашего хозяина...
– Очень приятно, - ответила Ставская и, опустив глаза, кивнула
"Погоди-ка!
– подумал я и представил себе, что на моем месте в этой комнате находится Вокульский.
– Погоди-ка, сейчас я тебе покажу, что нас нечего бояться".
Между тем Ставская опустилась на стул и, желая скрыть свое замешательство, принялась оправлять платьице на дочке. У матери тоже настроение испортилось, а управляющий совсем одурел. "Погодите-ка!" подумал я и, придав своему лицу весьма строгое выражение, спросил:
– Давно ли вы, сударыня, проживаете в этом доме?
– Пять лет, - сказала Ставская и еще сильнее зарумянилась.
Мать ее так и встрепенулась в своем кресле.
– Сколько вы платите, сударыня?
– Двадцать пять рублей в месяц, - еле слышно ответила молодая женщина.
Она побледнела и, одергивая на девочке платьице, несомненно без всякого умысла, бросила на Вирского такой умоляющий взгляд, что... будь я Вокульский, я тут же предложил бы ей руку и сердце!
– Мы, - продолжала она еще тише, - мы задолжали вам за июль.
Я насупился, как Люцифер, и, вобрав в грудь весь воздух, какой был в комнате, произнес:
– Вы, сударыня, ничего нам не должны до... до октября. Как раз Стах, извините, пан Вокульский, пишет мне, что это просто разбой - брать триста рублей за три комнаты в таком районе. Пан Вокульский не может допустить подобного живодерства и велел мне уведомить вас, сударыни, что с октября эта квартира будет сдаваться за двести рублей в год. А если вам, сударыни, не угодно...
Тут управляющий даже отъехал назад вместе с креслом. Старушка сложила ладони, а Ставская молча взглянула на меня широко раскрытыми глазами. Ну и глаза! И как она смотрит! Клянусь, будь я Вокульский, я бы посватался, не сходя с места. От мужа, наверное, уже и косточек не осталось, если он два года не шлет писем. Да, наконец, на что существуют разводы? И на что у Стаха такое состояние?
Дверь опять скрипнула, и показалась девочка лет двенадцати, в соломенной шляпке и с тетрадками в руках. У девочки было румяное личико, не выражавшее, впрочем, особенного ума. Она поклонилась нам, поклонилась Ставской и ее матери, расцеловала в обе щечки маленькую Элюню и ушла, по-видимому домой. Потом опять вернулась из кухни и, покраснев до ушей, спросила пани Ставскую:
– Когда мне можно прийти послезавтра?
– Послезавтра, милочка, приходи в четыре, - ответила Ставская, тоже смутившись.
Когда девочка удалилась, мать пани Ставской недовольно сказала:
– И это называется урок, прости господи! Эля занимается с нею не менее чем по полтора часа и за такой урок берет сорок грошей...
– Маменька!
– прервала Ставская, умоляюще глядя на нее.
(Нет, будь я Вокульским, я бы обязательно с ней обвенчался. Что за женщина!.. Что за черты... Какое выражение лица... В жизни я не видал ничего подобного!.. А ручки, а фигурка, а рост, а движения, а глаза, глаза!..)