Кукла
Шрифт:
Она заморгала глазами и расплакалась.
– Ужасно!
– говорила она, всхлипывая.
– Быть прикованной к этому мерзкому дому из-за незабвенного дитяти, которого уже ничем не вырвешь из сердца... Ведь она бегала по этим вот комнатам... И играла вон там, во дворе... И смотрела в окно, в которое нынче мне, осиротелой, уже и выглянуть не дают... Меня хотят выгнать отсюда!.. Все хотят выгнать... всем я мешаю... А ведь я не могу уехать отсюда, где каждая половица хранит следы ее ножек... и в каждом уголке звучит ее смех или плач...
Она упала на диван
– Ах!
– говорила она сквозь слезы, - звери и те не так жестоки... Эти люди хотят выгнать меня из дома, где мое дитя испустило последний вздох... Ее кроватка и все ее игрушки стоят на своих местах... Я сама стираю пыль в ее комнате, чтобы не сдвинуть с места ни одной вещицы... Каждая пядь пола истерта моими коленями - я исцеловала все следы моей девочки... А они хотят меня выгнать! Так изгоните сперва мое горе, мою тоску, мое отчаяние...
Она закрыла лицо руками и зарыдала раздирающим душу голосом. Я заметил, что у управляющего вдруг покраснел нос, да и сам почувствовал на глазах слезы.
Отчаяние баронессы, убивающейся по умершей девочке, так обезоружило меня, что я не решился заговорить с нею о повышении квартирной платы. В то же время плач ее так действовал мне на нервы, что, если б не третий этаж, я, наверно, выскочил бы в окно.
В конце концов, желая утешить плачущую женщину, я обратился к ней со всей теплотой, на какую только способен:
– Прошу вас, сударыня, успокойтесь. Требуйте от нас, что вам угодно! Чем мы могли бы вам помочь?
В голосе моем было столько сочувствия, что нос управляющего еще более покраснел, у баронессы же сразу высох один глаз, однако другим она еще продолжала плакать, в знак того что не считает свои военные действия законченными, а меня - побежденным.
– Я требую... требую...
– всхлипывала она, - я требую, чтобы меня не гнали из дома, где скончалась моя девочка... и где все мне напоминает о ней... Не могу я... поймите, не могу лишиться ее комнаты... Не могу сдвинуть с места ее мебель, ее игрушки... Это подлость - наживаться на чужом горе...
– Кто же наживается на вашем горе?
– спросил я.
– Все, начиная с хозяина, который заставляет меня платить семьсот рублей...
– Ну, уж извините, баронесса!
– воскликнул управляющий.
– Семь великолепных комнат, две кухни, как залы, два чулана... Уступите, сударыня, кому-нибудь три комнаты, ведь у вас две парадные двери...
– Никому я ничего не уступлю, - решительно заявила она.
– Я уверена, что мой заблудший супруг со дня на день опомнится и вернется...
– В таком случае, придется платить семьсот рублей...
– Если не больше, - робко прибавил я.
Баронесса посмотрела так, словно собиралась испепелить меня взглядом и утопить в слезах. Ох! Ну и баба!.. Как подумаю о ней, прямо мороз подирает по коже.
– Однако не в плате дело, - сказала баронесса.
– Весьма рассудительные слова!
– похвалил ее Вирский и поклонился.
– И не о притязаниях хозяина речь... Но не могу же я платить семьсот рублей за квартиру в таком доме...
–
– спросил я.
– Дом этот - позорище для порядочных людей!
– воскликнула баронесса, усиленно жестикулируя.
– Поэтому я прошу - не для себя, а во имя нравственности...
– О чем?
– О выселении студентов, которые живут надо мной, не дают мне выглянуть в окно и развращают всех...
Она вдруг сорвалась с дивана.
– Вот! Слышите?
– сказала она, указывая на соседнюю комнату, выходившую окнами во двор.
Действительно, я услышал голос эксцентричного брюнета, который звал с четвертого этажа:
– Марыся! Марыся, иди к нам!
– Марыся!
– крикнула баронесса.
– Да я тут, барыня... чего вам?
– откликнулась, входя, несколько покрасневшая служанка.
– Смотри у меня, ни шагу из дому! Вот вам...
– продолжала баронесса. И так целыми днями. А по вечерам к ним приходят прачки... Сударь! воскликнула она, молитвенно складывая руки.
– Выгоните этих нигилистов, это очаг всяческого порока и опасностей для всего дома... Они в черепах держат табак и сахар... Они человеческими костями мешают угли в самоваре... Они собираются притащить сюда целый скелет!
И она снова так расплакалась, что я испугался, как бы с нею не сделалась истерика.
– Эти господа не платят за квартиру, так что весьма возможно...
– начал было я.
У баронессы мигом высохли глаза.
– Ну конечно же, - прервала она, - вы должны выбросить их вон... Однако, сударь, - воскликнула она, - как бы ни были они испорчены и гадки, но эта... эта Ставская еще хуже их!
Я удивился, заметив, какой ненавистью загорелись глаза баронессы, когда она произнесла фамилию Ставской.
– Пани Ставская живет здесь?
– невольно вырвалось у меня.
– Эта красавица?
– О! Новая жертва!
– указывая на меня, вскрикнула баронесса и, сверкая глазами, заговорила низким грудным голосом: - Одумайтесь, вспомните о своих сединах, что вы делаете? Знаете ли вы, что муж этой женщины был обвинен в убийстве и бежал за границу... А на какие средства она живет?.. На какие средства она так наряжается?
– Бедняжка работает как вол, - пробормотал управляющий.
– О!.. И этот туда же!
– воскликнула баронесса.
– Мой супруг (я уверена, это он!) присылает ей из деревни цветы... Управляющий влюблен в нее и берет плату не вперед, а за истекшие месяцы...
– Помилуйте, сударыня, - запротестовал экс-помешик, и вся физиономия его стала такой же красной, как нос.
– Даже этот честнейший простофиля Марушевич, даже он по целым дням смотрит на нее в окно...
Трагический голос баронессы опять перешел в рыдания.
– И подумать только, - стонала она, - что у подобной женщины есть дочка... дочка, которую она растит для геенны огненной, а я... О, я верю в справедливость... Верю в милосердие господне, но не могу... нет, не могу понять воли божьей, которая меня лишила ребенка, а оставила в живых ребенка этой... этой...