Чтение онлайн

– Но как же вы шли с французским авангардом под Мадженту?..
– прервал я.

– Шел я с кирасирами, - продолжал управляющий.
– Вы знаете кирасир, пан Жецкий? На небе сияет одно солнце, а в эскадроне - сто солнц...

– Тяжеленькие у них доспехи, - заметив я.
– Пехота крошит их, как стальной щелкунчик орешки...

– Так вот, приближаемся мы, пан Жецкий, к какому-то итальянскому городку, а тамошние крестьяне дают знать, что неподалеку стоит австрийский корпус. Посылаем мы их в этот городок с приказом, а

вернее - с просьбой, чтобы жители, когда завидят полк, воздержались от приветственных возгласов...

– Само собой, - сказал я.
– Раз неприятель поблизости...

– Через полчаса мы уже были там. Уличка узкая, по обеим сторонам толпится народ, еле-еле проедешь по четверо в ряд, а в окнах и на балконах женщины. Что за женщины, пан Жецкий! У каждой в руках букет роз! Те, что внизу, на улице, не то чтобы крикнуть, вздохнуть боятся - австрийцы-то близко... Зато женщины на балконах обрывают, сударь мой, свои букеты и осыпают лепестками роз, словно снегом, потных, покрытых пылью кирасир... Ах, пан Жецкий, если бы вы видели этот снег - пунцовый, розовый, белый и эти ручки, и этих итальянок... Наш полковник только подносил пальцы к губам и посылал воздушные поцелуи направо и налево. А снег лепестков все сыпал и сыпал на золотые кирасы, шлемы и фыркающих лошадей...

В довершение всего какой-то старик итальянец с белыми до плеч волосами, опираясь на суковатую палку, выскочил на середину улицы, обхватил за шею лошадь полковника, поцеловал ее и, крикнув: - "Evviva Italia!"* - тут же свалился мертвый... Вот каков был канун Мадженты!

______________

* Да здравствует Италия! (итал.)

Так повествовал экс-помещик, и слезы катились из его глаз на испачканный сюртук.

– Черт меня побери, пан Вирский, - вскричал я, - если Стах не отдаст вам квартиру бесплатно!

– А я плачу сто восемьдесят рублей!
– всхлипывал управляющий.

Мы оба утерли глаза.

– Ну, сударь, - сказал я, помолчав, - Маджента Маджентой, а дело делом. Вы, может, представите меня кое-кому из жильцов?

– Идемте, - отвечал управляющий, срываясь с обтрепанного кресла. Идемте, я покажу вам самых интересных...

Он выбежал из гостиной и, сунув голову в дверь, которая вела, кажется, в кухню, закричал:

– Маня! Мы уходим... А с тобой, Вицек, я вечером посчитаюсь...

– Я не хозяин, чего со мною считаться, - отвечал детский голосок.

– Простите его, - попросил я управляющего.

– Как бы не так! Да он без трепки и не уснет... Хороший мальчишка, продолжал он, - смышленый, но уж очень отчаянный!..

Мы вышли из квартиры и остановились у других дверей на той же площадке. Управляющий осторожно постучал, а у меня вся кровь отхлынула от головы к сердцу, а от сердца к ногам. Может быть, она потекла бы и в башмаки и дальше по лестнице, до самых ворот, если бы изнутри не ответили:

– Войдите!

Мы вошли.

Три койки. На одной, держа в руках

книжку и закинув ноги на спинку кровати, растянулся обросший черной щетиной молодой человек в студенческой тужурке; две другие постели выглядели так, словно по комнате пронесся ураган и все перевернул вверх дном. Увидел я также сундук, пустой чемодан и великое множество книг, валявшихся на полках, на сундуке и на полу. В комнате было несколько стульев, гнутых и обыкновенных, и некрашеный стол; присмотревшись, я заметил на нем намалеванные квадратики шахматной доски и разбросанные шахматы.

И в ту же минуту мне чуть не сделалось дурно: рядом с шахматами стояло два черепа - один с табаком, а другой с сахаром.

– Чего надо?
– спросил черноволосый молодой человек, не поднимаясь с постели.

– Это пан Жецкий, уполномоченный хозяина...
– объяснил управляющий, указывая на меня.

Молодой человек приподнялся, опираясь на локоть, пронзительно глянул на меня и сказал:

– Хозяина?.. В настоящую минуту я тут хозяин и отнюдь не припоминаю, чтобы я назначал этого господина своим уполномоченным...

Ответ был так поразительно прост, что мы с Вирским оба остолбенели.

Между тем молодой человек лениво поднялся с постели и без излишней поспешности принялся застегивать на себе брюки и жилетку. Как ни методически предавался он этому занятию, я уверен, что по меньшей мере половина пуговиц на его костюме осталась незастегнутой.

– А-а-а-а! Садитесь, господа, - проговорил он, зевая и делая такой жест, что для меня осталось неясным, где именно предлагает он нам расположиться на чемодане или на полу.

– Жарко, пан Вирский, не правда ли?
– прибавил он.
– А-а-а-а!

– Кстати, сосед из квартиры напротив жалуется на вас, господа! усмехнулся управляющий.

– За что же?

– За то, что изволите ходить нагишом... по комнате...

Молодой человек возмутился:

– Рехнулся старик, что ли? Он, может быть, хочет, чтобы мы в такую жарищу напяливали шубы? Наглость, честное слово!..

– Ну, - урезонивал его управляющий, - вы, господа, должны принять во внимание, что у него взрослая дочка.

– А мне какое дело? Я ей не отец! Вот старый остолоп, честное слово! Да еще врет, потому что мы нагишом не ходим.

– Я сам видел...
– не утерпел управляющий.

– Честное слово, вранье!
– воскликнул молодой человек, краснея от гнева.
– Правда, Малесский ходит без рубашки, зато в кальсонах, а Паткевич без кальсон, зато в рубашке. Таким образом, панна Леокадия видит полный комплект...

– Да, и вынуждена завешивать все окна.

– Это старик завешивает, а не она, - возразил студент, махнув рукой. А она подсматривает в щелку. Впрочем, простите, пожалуйста: если панне Леокадии можно горланить на весь двор, то Малесский и Паткевич имеют право ходить у себя в комнате в чем им угодно.