Чтение онлайн

Сударь!
– воскликнула она.
– Можете не трогать этих нигилистов, но ее... выгоните непременно! Пусть квартира ее пустует, я буду ее оплачивать, лишь бы эта женщина осталась без крова!

Последнее восклицание уже вовсе мне не понравилось. Я подал знак управляющему, что пора уходить, и, поклонившись, холодно сказал:

– Позвольте, баронесса, вопрос этот разрешить самому хозяину, пану Вокульскому.

Баронесса раскинула руки, словно пуля пронзила ей грудь.

– Ах! Вот как?
– прошептала она.
– Значит, уже и вы и

этот... этот... Вокульский успели связаться с нею? Что ж! В таком случае, я буду ждать праведного суда божия...

Она долее не удерживала нас, и мы вышли; на лестнице я покачнулся, как пьяный.

– Что вам известно о пани Ставской?
– спросил я Вирского.

– Милейшая женщина, - отвечал он.
– Молода, хороша собой и одна содержит семью... Пенсии ее матушки еле-еле хватает на квартирную плату...

– Она живет с матерью?

– Да. Тоже хорошая женщина.

– Сколько же они платят?

– Триста рублей. Знаете, брать с них - все равно что обирать алтарь...

– Идемте к этим дамам, - сказал я.

– С величайшим удовольствием!
– воскликнул он.
– И не слушайте, что плетет о них эта полоумная. Баронесса ненавидит Ставскую, даже не знаю толком за что. Пожалуй, за то, что она красавица, что дочка у нее как ангелочек...

– Где они живут?

– В правом флигеле, на втором этаже.

Не помню даже, как спустились мы по главной лестнице, как пересекли двор и поднялись на второй этаж флигеля, ибо перед глазами моими неотступно стояли Ставская и Вокульский...

Боже мой! Какая бы это была прекрасная пара! Да что поделаешь, если она замужем! Впрочем, у меня нет ни малейшей охоты вмешиваться в подобного рода дела. Я предполагаю так, другой - этак, а судьба располагает по-своему...

Судьба! Судьба! Странными путями сводит она людей! Не приди я много лет назад в подвал Гопфера, к Махальскому, не познакомился бы я с Вокульским. И опять-таки, не уговори я его пойти в театр, он, может быть, никогда бы не встретился с панной Ленцкой. Один раз я ненароком втянул его в беду, так уж хватит, не хочу повторять в другой раз! Пусть господь бог сам печется о рабах своих...

Когда мы остановились перед дверью пани Ставской, управляющий плутовато усмехнулся:

– Погодите-ка... сначала узнаем, дома ли молодая хозяйка. Есть на что посмотреть, сударь мой!

– Знаю, знаю...

Управляющий не позвонил, а постучал два раза. Дверь сразу распахнулась настежь, и показалась коренастая, толстая служанка с засученными рукавами. Мыльная пена стекала по ее рукам, которым мог бы позавидовать атлет.

– Ах, это вы, господин управляющий!
– протянула она.
– Я думала, опять какой-то...

– Неужели кто-нибудь смел приставать?..
– с негодованием спросил Вирский.

– Да никто не приставал, - отвечала служанка, по-мужицки выговаривая слова, - а только нынче кто-то цветы прислал. Люди говорят на Марушевича, что напротив живет...

– Подлец!
– прошипел управляющий.

– Все мужчины этакие.

Приглянется им кто - и лезут, чисто тебе комары на огонь.

– Обе барыни дома?
– спросил Вирский. Толстая прислуга подозрительно посмотрела на меня.

– А он, что ли, с вами, этот господин?

– Со мной. Это уполномоченный хозяина.

– А молодой он или старый?
– продолжала она допрос, разглядывая меня, как следователь.

– Сама видишь, что старый!
– ответил управляющий.

– Средних лет...
– поспешил я его поправить. (Ей-богу, они скоро будут называть стариками пятнадцатилетних юнцов!)

– Обе барыни дома, - сказала прислуга.
– Только к молодой пришла девочка на урок. А старая барыня у себя в комнате.

– Фу ты!
– пробормотал управляющий.
– Ну что ж... Доложи старой барыне...

Мы прошли в кухню, где стояла лохань с детским бельем, мокнущим в мыльной пене. На веревке, протянутой возле печки, сохли детские юбочки, рубашечки и чулочки. (Так сразу и видно, что в доме ребенок!)

Из приоткрытой двери донесся немолодой женский голос.

– С управляющим? Какой-то господин?
– говорила невидимая нам дама. Может быть, это Людвичек, он мне как раз сегодня приснился...

– Войдите, - сказала прислуга, открывая дверь в гостиную.

Гостиная была маленькая, в жемчужных тонах, мебель мягкая, васильковая, в углу пианино, на обоих окнах множество белых и розовых цветов, на стенах репродукции, выпускаемые Обществом изящных искусств, на столе - лампа со стеклянным абажуром в форме тюльпана. После мрачной, как склеп, гостиной пани Кшешовской с мебелью в темных чехлах эта комната казалась на редкость приветливой, словно со дня на день здесь ждали какого-то гостя. Однако кресла, слишком симметрично расставленные вокруг стола, свидетельствовали о том, что гость еще не явился.

Через минуту в гостиную вошла пожилая дама в сером платье. Меня поразила белизна ее волос, обрамляющих худенькое, но еще не старое лицо с весьма правильными чертами. В лице этом угадывались чьи-то уже знакомые мне черты.

Между тем управляющий застегнул свой испачканный сюртук на две пуговицы, поклонился с истинно дворянским изяществом и сказал:

– Разрешите, сударыня, представить: пан Жецкий, уполномоченный нашего хозяина и мой приятель.

Я поглядел ему в глаза. Признаться, меня несколько удивила наша скоропалительная дружба. Управляющий заметил это и, улыбнувшись, прибавил:

– Я говорю "приятель", поскольку оба мы видели немало любопытных вещей за границей.

– Вы, милостивый государь, были за границей? Подумать только! взволновалась старушка.

– В тысяча восемьсот сорок девятом году и несколько позже, - заметил я.

– А не встречали ли вы там случайно Людвика Ставского?

– Помилуйте, сударыня!
– вскричал Вирский, рассмеявшись, и снова поклонился.
– Пан Жецкий был за границей тридцать лет назад, а ваш зять уехал всего четыре года назад.