Кукла
Шрифт:
– Что?
– вскричал я.
– Ах, правда, баронесса живет тут... Она даже хотела купить этот дом...
– И купит еще...
– понизил голос управляющий.
– Только смотрите в оба, господа... Она купит его, хоть бы ей пришлось отдать все свое состояние... А состояние у нее немалое, хотя барон его сильно общипал...
Я все еще стоял на лестнице, под окном с желтыми, красными и голубыми стеклами. Я все стоял, вызывая в памяти образ баронессы, которую видел всего несколько раз в жизни, причем она всегда производила на меня впечатление весьма эксцентричной
– Что это за женщина, пан Вирский?
– спросил я.
– Ведь это, сударь мой, женщина не из обыкновенных...
– Как все истерички, - проворчал экс-помещик.
– Дочку она потеряла, муж ее бросил... Кругом злоключения!
– Пойдемте к ней, сударь, - сказал я, спускаясь в третий этаж.
Я ощущал в себе такую отвагу, что баронесса не только не страшила, но чуть ли не влекла меня к себе.
Но когда мы остановились возле ее дверей и управляющий позвонил, у меня свело икры судорогой. Я не в силах был двинуться с места и только по этой причине не сбежал. В одно мгновение храбрость моя испарилась, я вспомнил торги...
Ключ в замке повернулся, щелкнула задвижка, и в приоткрытых дверях показалось лицо еще молодой служанки в белой наколке.
– Кто это?
– спросила девушка.
– Я, управляющий.
– А чего вам нужно?
– Я пришел с уполномоченным нашего хозяина.
– А этому господину чего нужно?
– Это и есть уполномоченный.
– Как же мне доложить?
– Доложите, - сказал управляющий уже с раздражением, - что мы пришли поговорить насчет квартиры...
– Ага!
Она заперла дверь и удалилась. Прошло минуты две или три, пока она вернулась и, отомкнув великое множество замков, ввела нас в пустую гостиную.
Странный вид был у этой гостиной. Мебель покрыта темно-серыми чехлами, равно как и рояль и люстра; даже расставленные по углам тумбочки со статуэтками были облачены в темно-серые рубашки. Создавалось впечатление, что хозяин этой комнаты уехал, оставив дома лишь прислугу, тщательно поддерживавшую чистоту и порядок.
Из-за дверей слышался разговор, который вели два голоса: женский и мужской. Женский принадлежал баронессе; мужской тоже был мне хорошо знаком, только я не мог вспомнить, где его слышал.
– Я готова поклясться, что между ними весьма близкие отношения. Позавчера он прислал ей с рассыльным букет.
– Гм... гм...
– отозвался мужской голос.
– А эта мерзкая кокетка, чтобы обмануть меня, велела вышвырнуть букет за окно.
– Да ведь барон сейчас в деревне... так далеко от Варшавы, - возразил мужчина.
– Но у него тут остались приятели!
– воскликнула баронесса.
– И если бы я не знала вас так хорошо, то могла бы предположить, что именно вы помогаете ему устраивать эти постыдные делишки.
– Помилуйте!
– запротестовал мужской голос, и в ту же минуту прозвучало два поцелуя, полагаю, что в руку.
– Ну, ну, пан Марушевич, только без нежностей! Знаю я вашего брата. Сначала вы осыпаете женщину
"Значит, это Марушевич!
– подумал я.
– Славная парочка!.."
– Я совсем не такой, - несколько тише возразил мужской голос, и за дверью вновь прозвучало два поцелуя, без сомнения в руку.
Я посмотрел на экс-помещика. Он сидел, подняв глаза к потолку, а плечи - чуть не до ушей.
– Вот проныра!
– шепнул он, кивнув на дверь.
– Вы его знаете?
– Еще бы!
– Итак, - говорила баронесса в соседней комнате, - отнесите в костел Святого креста эти вот девять рублей и закажите три молебна за то, чтобы господь бог вразумил его... Нет, - помолчав, продолжала она дрогнувшим голосом, - закажите один молебен за него, а две панихиды - за упокой души несчастной моей девочки...
Послышался тихий плач.
– Ну успокойтесь, сударыня!
– нежно уговаривал ее Марушевич.
– Ладно, ладно, идите уж!
– отвечала она.
Двери гостиной вдруг распахнулись, и на пороге как вкопанный остановился Марушевич, а за его спиной я увидел желтое лицо и покрасневшие глаза баронессы. Мы с управляющим оба встали, Марушевич попятился в соседнюю комнату и, по-видимому, вышел через другие двери, а баронесса сердито крикнула:
– Марыся!.. Марыся!..
Вбежала уже знакомая молодая девушка в белой наколке, темном платье и белом передничке. В этом уборе она могла бы сойти за сиделку, если б глаза ее не искрились так плутовато.
– Как ты смела привести сюда этих господ?
– спросила ее баронесса.
– Да вы, барыня, сами велели просить...
– Дура, ступай вон!
– прошипела баронесса. Затем обратилась к нам: Что вам угодно, пан Вирский?
– Это пан Жецкий, уполномоченный домовладельца, - отвечал управляющий.
– А-а!.. Хорошо, - сказала баронесса, медленно входя в гостиную и не предлагая нам садиться.
Вот описание этой дамы: черное платье, изжелта-бледное лицо, синеватые губы, красные от слез глаза и прилизанные волосы. Она скрестила руки на груди, как Наполеон I, и, глядя на меня, произнесла:
– А-а-а!.. Так вы уполномоченный, если не ошибаюсь, пана Вокульского? Не так ли? Передайте же ему - либо я съеду с этой квартиры, за которую аккуратнейшим образом плачу семьсот рублей в год, - ведь правда, пан Вирский?
– Управляющий поклонился.
– ...либо пан Вокульский искоренит в своем доме грязь и безнравственность.
– Безнравственность?
– переспросил я.
– Да, сударь, - кивнула головой баронесса.
– Прачек, которые по целым дням распевают внизу какие-то мерзкие песенки, а по вечерам хохочут у меня над головой у... у... студентов... И этих злодеев, которые осыпают меня сверху окурками и окатывают водой... И, наконец, эту пани Ставскую, о которой не знаешь, что и сказать: вдова ли она или разведенная, и на какие, в сущности, средства живет. Эта дамочка отбивает мужей у добродетельных и безумно несчастных жен...