Чтение онлайн

Бергер был меценатом, повесой, гулякой и человеком тысячи занятий. Каждым новым делом он увлекался так, будто именно ради него появился на свет, тратил на него уйму времени и денег, а затем либо внезапно остывал, либо превращал невинное развлечение в мероприятие, от которого у окружающих начинали седеть волосы.

Лучше всего графа, пожалуй, характеризовало то, что он стоял во главе артели гвардейских лихачей.

Артель эта не значилась ни в одном списке, не имела устава, печати и вообще как будто не существовала. Однако о ней прекрасно знали во всех гвардейских полках, в

городской полиции и особенно среди будочников, которым доводилось по вечерам дежурить на Невском.

Зимой, когда Неву сковывал зеркальный лёд, берейторы Бергера особым шипованным способом подковывали жеребцов, облегчали беговые сани до предела и натирали полозья до безупречного скольжения.

Когда сумерки опускались на столицу, артель Бергера выкатывалась на улицы города поразвлечься. Они устраивали дикие парные гонки прямо по заснеженному Невскому проспекту или на ледовом треке между Медным всадником и Стрелкой Васильевского острова.

Заложить узкие сани на бешеной скорости в глубокий боковой занос на повороте набережной, поднять тучу ледяной крошки под крики испуганных дам, удержать гарцующего вороного коня на самом краю тороса силой одних лишь намотанных на кулак вожжей — в этом искусстве Бергеру не было равных.

Будочники и городская полиция люто ненавидели графа, но сделать ничего не могли: догнать его экипажи на казённых клячах было невозможно, а любые протоколы и жалобы растворялись в воздухе после того, как Бергер присылал полицмейстеру очередной пухлый конверт с ассигнациями.

Летом, когда снег сходил и скользить на санях по булыжной мостовой становилось невозможно, страсть Бергера к безумным скоростям лишь меняла форму. Его артель немедленно пересаживалась на колёса.

Главным летним развлечением графа становились беговые дрожки — лёгкие двухколёсные экипажи с огромными задними колёсами и небольшими передними. Вместо коляски здесь была лишь тонкая упругая доска — всё остальное приносилось в жертву лёгкой конструкции и Её Величеству Скорости.

На этих снарядах Бергер и его артельщики носились по гравийным дорожкам Павловского парка или Садовой улице. На крутых виражах колёса, окованные железом, со свистом резали дорожную пыль, а всю конструкцию срывало в мощный боковой юз. Удержать равновесие на вибрирующей доске, когда из-под копыт в лицо летят камни, считалось у гвардейцев высшим шиком.

В конюшнях у Бергера стояли лучшие орловские рысаки, каких только удавалось отыскать. Иной жеребец обходился дороже небольшой подмосковной деревни, однако граф ни разу не задумался, насколько разумно менять населённое имение на коня. Деревня, по его словам, не могла пронести человека от Адмиралтейства до Аничкова моста за считаные минуты, поэтому сравнивать было попросту нечего.

Если же пыльные тракты утомляли графа, его жажда скорости и безрассудства перемещалась на воду. Весь высший свет, переезжавший на лето в загородные резиденции, замирал, когда на самой середине Невы лёгкие парусные гички Бергера на бешеной скорости закладывали виражи у Стрелки Васильевского острова. Лодка графа подрезала коварное невское течение, кренилась так, что борт уходил под пенящуюся воду, а зрители на набережной в ужасе

зажимали рты, гадая, перевернётся ли этот сумасшедший в очередной раз или снова обманет смерть. Пока что Нева его не забрала.

Между этими занятиями Бергер бесконечно достраивал загородное поместье. Строительство продолжалось уже не первый год и, кажется, не имело ни определённого замысла, ни надежды когда-нибудь закончиться. Бергер успел приказать разобрать одно крыло прежде, чем в нём высохла штукатурка, трижды перенёс парадную лестницу и едва не велел повернуть главный дом фасадом в другую сторону. Пока архитекторы сходили с ума, сам граф жил в петербургской квартире и находил время ещё для десятка предприятий, направленности которых менялись каждый месяц.

Но никакая занятость не могла помешать ему кутить.

Разумеется, такой человек не мог не пользоваться успехом у женщин. Вокруг графа постоянно кружились дамы всех возможных состояний — от замужних красавиц из хороших семейств до откровенных профурсеток. Его это не только не смущало, но, кажется, искренне забавляло.

Ходили упорные слухи, что Бергер тайно содержит собственный небольшой театр с весьма вольной программой. Сам граф всякий раз возмущался, называл подобные разговоры клеветой и утверждал, будто имеет к заведению лишь самое отдалённое отношение.

Однако обмануть тех, кто знал его близко, было трудно. Я, например, несколько раз участвовал в просмотрах новых танцовщиц, на которые Бергер приглашал только проверенных людей. Насколько я понимал, человек, имеющий к театру самое отдалённое отношение, не должен лично выбирать цвет чулок для кордебалета.

Вот таков был человек, которого я собирался отыскать. И, он же, по совместительству, был моим самым близким другом. Пожалуй, самый близким из всех, кто остался в Петербурге.

Бергеру я был обязан многим, в том числе парой лепажей, подаренных после того, как мне пришлось заменить графа на паре дуэлей. Сам он прекрасно стрелял в воздух, по бутылкам и дорожным указателям, однако возле барьера начинал торопиться и неизменно нервно дёргал рукой при выстреле.

После второго случая, когда его не пристрелили только чудом, я посоветовал ему либо перестать оскорблять людей, либо научиться попадать в них.

Бергер обещал обдумать оба предложения и, насколько мне было известно, не выполнил ни одного.

— Приехали, ваше благородие, — донёсся голос извозчика, вырвавший меня из воспоминаний.

Пролётка остановилась. Я выбрался, расплатился и добавил извозчику на водку. Тот поклонился, пожелал хорошего вечера и уехал, а я поднялся на крыльцо.

За высокими окнами ресторации горел свет. Изнутри доносились голоса, смех и звон посуды. Я толкнул дверь и оказался в просторной передней, где пахло жареным мясом, табаком, вином и дорогими духами.

Навстречу мне поспешил распорядитель — гладко причёсанный, представительный господин во фраке. Узнал он меня прежде, чем я успел снять перчатки, и удивление на его лице почти сразу сменилось широкой приветливой улыбкой.

— Александр Алексеевич! Какими судьбами? Давненько вас у нас не было. Мы уж полагали, что вы совсем оставили Петербург.