Искатель, 2012 № 11
Шрифт:
— Да, виноват... получается, именно виноват, — втолковывал Рэй, — тем, что наши инспектора шаляй-валяй выполняют свою работу! Ты хоть понимаешь, в какую передрягу влип?
Он встал с кресла, поднял с пола погнутую монету и рассмотрел ее вблизи.
— Гнать таких в шею, — произнес он и спрятал монету в карман. — Иди за мной.
На стене висел матерчатый занавес, задрав который, Рэй представил Гроссу открывшуюся за ним комнату:
— Мои кулуары.
Они вошли. В комнате имелся стол, на нем валялось несколько книг, кучами лежал на полу строительный хлам. И стоял загадочного назначения сундук... или не сундук вовсе, а просто объемистый деревянный ящик.
— Своих я сюда не впускаю, а «погонники», бывает, заходят, — пояснил Рэй. — Но никогда не обыскивают. Имею такое
— И не боишься? — спросил Гросс. — Мне все равно, как говоришь, пропадать. А тебе зачем «штрафная», если меня тут найдут?
— Если бы «штрафная», — вздохнул Рэй. — Вышибут отсюда — и вся недолга. И даже знаю куда. — Он взялся за верх ящика и откинул его, как сиденье в пульмановском вагоне. — Видишь, тут пусто, сюда и будешь нырять, как только ко мне наведаются «по-гонники». Запомни, я всегда их встречаю словами «милости просим, давненько ко мне не заглядывали...». Как только услышишь «милости просим», сразу прячься.
Гросс взял Рэя за плечо и повернул к себе.
— Скажи, ты что-то задумал, да?
Тот грубо высвободился.
— Считай, хочу посмеяться над нашим начальством. Поглядеть, каково ему будет в дураках.
Этим же вечером в парикмахерскую пожаловал «сверчок». Башмачник принес скатанный рулоном матрас и бумажный пакет с едой. Все предназначалось Гроссу.
— На, ешь. Каждый день из столовой тебе будут что-нибудь приносить, — пообещал Рэй и протянул следом черный матерчатый лоскут. — А вот тебе новое имя. Отпорешь с куртки свое и пришьешь это. В общем, торжественно посвящаю тебя в узники «Белой лошади». Носи... но даже не вздумай выходить отсюда за порог!
Гросс развернул лоскут. Это была нашивка, какую носит на груди всякий заключенный, на ней значились его личный номер, имя-фамилия, номер тюрьмы.
— Рип Ван Винкль, — прочитал он и выпучил глаза. — Что за дурь?
Как уже говорилось ранее, отношения Гросса с алкоголем грешили изменчивостью. Пьяный Гросс и трезвый были даже не знакомы, а если и были, то только понаслышке. Более того, при таком фиктивном знакомстве они ненавидели друг друга лютой ненавистью. Первый готов был придушить второго за мягкотелость и неуверенность в том, что жить нужно так, чтоб всем чертям было тошно. Почему бы, коли есть в тебе сила, не жить по правилам полного вседозволения, разумно ли держать ее на привязи, когда она желает бушевать по кабакам? И точно так же Гросс-трезвый не миловал своего оппонента, за хмельные выходки которого ему приходилось бесперечь отвечать: выплачивать, например, его денежные долги или сидеть за него в полицейской кутузке. Но омерзительнее всего было отчитываться за его неосторожные слова, какие тот отпускал в разных сомнительных компаниях. Не однажды к трезвому Гроссу приходила разбитная шатия и требовала у него отчета за оскорбительный треп Гросса-пьяного. К месту вновь напомнить, что ни тот, ни другой не знали друг друга совершенно, однако оба — это точно известно — терпеть не могли спорить. «Чего зазря глотки драть, — были они единогласны, — кулаков, что ли, нету?»
Протрезвевший Гросс совершенно не помнил, что творил накануне, в голове бродил бурый кисель, он со скрипом ворочал извилинами, стараясь, чтобы хоть что-нибудь из него всплыло. Всякий раз бывало такое, когда он просыпался в кишащей клопами ночлежке или в постели рядом с растрепанной незнакомой женщиной. Когда обнаруживал себя на нарах в полицейском участке или на полке мчащегося куда-нибудь в Канзас-сити скорого поезда: почему именно вдруг в Канзас-сити, недоумевал Гросс, никого из родственников, друзей отродясь у него там не было, да и никаких дел тоже.
Но как-то Гросса из пьяного забытья пробудила дубинка полицейского офицера. И, разлепив опухшие веки, он увидел, что находится в облезлом карцере, а костяшки его пальцев сбиты до мяса. От офицера Гросс узнал, что все-таки допрыгался и его ждет тюрьма: в пьяной драке одному почтенному человеку он проломил бутылкой череп. Так и вышло, сначала был суд, а потом в свои объятия его приняла Эйборн. Гроссу повезло, ему дали всего шесть лет по причине, что потерпевший не отдал Богу душу.
Первые дни
Временами Гросс слышал тревожное «милости просим, давненько ко мне не заглядывали...» и опрометью бросался в свой саркофаг. Потом сверху поднималась крышка, и являлась лучащаяся физиономия Рэя. «Вот, сегодня уже лучше...» — говорила она сладкозвучно или наоборот: «Никуда не годится, слишком медленно прячешься». Это страшно бесило, никому раньше не позволял Гросс над собой забавляться. Но не только это прощал он Рэю, помня свое зависимое положение.
Он никак не мог найти к нему подход. «Ведь почему-то не выдал меня, хотя мог бы заслужить себе от начальства плюсик. С огнем играет, пряча меня здесь. Зачем?!» Еще в голову лезло, что Рэй имеет на него какие-то виды, держит как карту под манжетой, чтобы разыграть ее, когда замаячит особенно крупный куш.
Отчаянный малый — вот немногое, что понял о нем Гросс. С воровской отмычкой или пистолетом Рэй много раз ходил «на дело», выбирая исключительно то, сопряженное с большим риском, которое сулило крупный барыш и приятно грело душу страхом. И судьба часто награждала его, когда «дело» выгорало: награждала — и тотчас наказывала, когда под действием того же риска он просаживал все на скачках или в казино. Гореть в испепеляющем огне риска — по-другому Рэй просто не видел смысла жить.
Раз Гросс неожиданно наткнулся на стопку лежащих на столе книг. Взял первую подвернувшуюся. Это был сборник рассказов Вашингтона Ирвинга. Запомнился ему один, где главный герой уснул в пещере и проспал в ней двадцать лет. Рассказ здорово перекликался с его личным приключением, только там герой проснулся черт знает когда, а Гросс очухался черт знает где. И имя у него было такое... поразительно знакомое — Рип Ван Винкль. Гросс мучился, вспоминая, где он мог его слышать.
Однако чтение увлекло его не больше, чем ползающие по стене мухи, большую часть времени Гросс бродил по комнате, останавливался около окна и угрюмо глядел на улицу.
В конце концов все его сомнения развеяло одно неоспоримое убеждение, что он не узник «Белой лошади», и он без права на то ест ее хлеб, находится здесь нелегально и вообще незаконно.
И вот, дождавшись, когда Рэй потеряет бдительность, Гросс на цыпочках прокрался к выходу и шмыгнул за порог.
Тюрьма была как тюрьма, устроенная на типовой тюремный лад. Справа и слева стояли по два камерных корпуса, за одним из них находилась невидимая администрация, угадываемая по жирной высоко стреляющей в небо черте флагштока. Впереди располагались железные ворота, около них кирпичный одноэтажный бокс — по всем тюремным традициям, это должна была быть «вахта», инспекторское подразделение, подчиненное дежурному помощнику начальника колонии. Так и оказалось: из бокса по ступеням спустились трое в униформе и отправились куда-то мимо ворот.
Гросс расправил могучие плечи и прогул очно попер... прямо через двор... словно полицейский филлер. Но только и успел сделать десять шагов.
— Далеко собрался, молодчик! — остановил его каркающий окрик.
Гросс обернулся на голос и увидел знакомую сапожную мастерскую, в тени ее козырька неприметно синел инспектор. Со скрещенными на груди руками он стоял, привалясь к стене и держа ногу на непонятной прямоугольной упаковке.
Это был Гарри Грэб. Тому, кто решил завести с ним дружбу, не мешало бы знать, что дружеские чувства к себе Грэб усматривал лишь в поступках, благоприятно влияющих на его карьерный рост. А расти Грэбу было куда: только на днях он получил сержанта. В заключенных он приветствовал приниженность и тупость и непрестанно мог внимать их мольбам и слезливым оправданиям, самозабвенно, как музыке.