Хвак
Шрифт:
– Ах ты подлая...
– Тихо всем! Чимбо, ты чего скажешь?
– Я?.. Гм. Я как все. Но руки у меня чешутся башку ему отвернуть. Он поднял на меня свою подлую грязную руку!.. Вы все видели!
– Видели. Что смертный тебя вывалял в пыли да в птичьем дерьме! Позор!
Голый мужик в фартуке взвыл в ответ на насмешку той, кого называли Уманой, растопырил корявые пальцы и попытался подскочить к ней поближе, но воин с мечом заступил ему путь. Для этого ему пришлось снять свою ногу со спины лежащего смертного и убрать меч от его шеи.
–
Хвак, весь в ужасе и оцепенении от невероятных догадок, все-таки воспользовался тем, что шея и спина свободны, и повернул голову - смотреть.
В руках у клыкастого мужика в фартуке сиял - иного слова не скажешь - легкий двуручный меч... Неведомо откуда взялся и точно так же вдруг исчез - и Хвак не понял, как это получилось. А у другого, который выглядел по-военному, в латах, но как-то иначе одет... не так, как ратники... меч по-прежнему обнажен... а сияние в его огромном мече тусклое и темное, как догорающие угли... Лысый, даже под шлемом это видно, безбровый...
– Не-е-ет, биться с тобою даже не собирался, я кузнец, а не забияка, но мои мечи, братец, твоего не хуже, ибо одно дело война, а другое...
Хвака словно подбросило в стоячее положение, и он опять бросился наутек, куда глаза глядят, лишь бы прочь от страшных этих... этих... этих... Богов!.. На пути его стояла одна из богинь и Хвак словно в скалу врезался: брык!– и упал, оглушенный, почти на то же место.
– Ну! Что я говорила! Убей его, Ларро! Он меня, меня - наземь сшиб, словно какую-то смертную... потаскуху!
И действительно: в своей безнадежной попытке убежать, Хвак случайно сбил с ног ту самую, отвратительную... клыкастую... Да они все при клыках, но у этой... у богини Уманы... очень уж они желтые и слюнявые! Гадина!
Хвака опять вскочил на ноги, уже с секирою в руке. Ярость в нем боролась с ужасом, и ярость победила: коли не убежать - надо драться... напоследок...
Секира встретилась с мечом, руку едва заметно тряхнуло и в ней остался обломок деревянной рукояти, в половину локтя длиною... Единым мечевым росчерком Ларро перерубил не только древко секиры, но и само тело ее, поперек лезвию, от жала к обуху, на две почти равные половинки. Хвак остался безоружным, однако, его почему-то добивать никто не стал: невероятной силы удар сзади в ухо и одновременно пинок по ногам повергли его в прежнее лежачее положение.
– Спасибо тебе, любезный братец Чимбо, без тебя бы мне с этим мужланом никак не справиться.
Видимо, клыкастый бог в фартуке услышал насмешку в словах другого бога, он зарычал и лягнул лежащего Хвака босой пяткой в бок.
– Все насмешки строишь? Зазубрин-то на мече не боишься, от дуэлей с навозными крестьянами, от топоров от ихних?
– Не боюсь. Мечи я, все-таки, как бы ты ни пыжился ремеслом, кую не хуже тебя.
– Нет, хуже!
– Не хуже. Зазубрин на мече моем нет, но и секира у этого пентюха была преотличная, просто
– Так пожелай и узнай, это же просто.
– Я бы и пожелал, дорогая Умана, да мне лень. Итак, что решим со смертным? Кстати, по-моему, он тебя рассмотрел и не считает тебя красавицей. Взгляни на мысли его.
– О, о! Вы слышали, что он про меня подумал???
– Правду подумал. Лежи тихо, людишок. Если ты еще раз выдернешь спину из под моей стопы - да падет на меня одного гнев Матушки, гнев истинный или предполагаемый! На тысячу кусков порежу. Ты понял меня? Скажи словами, а не мыслями.
– Да.
– Он понял. Как бы ни хотелось нам тут развлечься по-настоящему, но от его смерти придется отказаться.
– Почему это???
– Почему, Ларро?
– Потому что он не прост возможностями своими. Он не сошел с ума от ужаса, он дважды приложил наземь бессмертных богов... он...
– Подлый вонючий засаленный кусок человечины! Вот кто он!
– Умана, красавица моя премудрая! Хорошо. Подойди и убей его сама, я отступаю. Да свершится предначертанное: остальные боги не захотели собственноручно лишить жизни это гнусное существо, а Умана осмелилась. Все мы этому свидетели. Ну же?..
– Но я...
– Вперед. Убивай, потроши, кушай... чавкай в одну глотку... мы все не участники.
– Погоди, Ларро! Ничего такого я и не... я... меня... больше всего удивляет даже не то обстоятельство, что он сумел... лишить равновесия меня и нашего Чимборо, а то, как ты хладнокровен, братец, то, насколько ты нынче спокоен и невозмутим. Не мне... и никому другому из нас не учить тебя ярости, бешенству и гневливости, но сегодня ты холоднее самого Варамана, который и тут поленился придти на нашу встречу. В чем тайна твоей выдержки, Ларро? И почему ты в последнее время то гол, то в латах по макушку, то лыс, то космат?
– Попробую ответить, но только на один из твоих вопросов. Выбирай - на какой, о выдержке, или о прическе?
– На тот, что про выдержку.
– Во-первых, я Матушку боюсь, люблю и почитаю, Это - во-первых, и в главных. А во-вторых... Впрочем, достаточно.
– Нет уж, нет уж! Дорогой брат, мы все разделяем любопытство, вслух проявленное Уманой. Что - во-вторых?
– Будь по-вашему. Если он действительно приемный Матушкин сын, подло будет лишать жизни одного из... своих. Мы ведь не люди какие-нибудь.
– Ну, это уж очень тонко. Нет, Ларро, ты бы не был столь невозмутим, если бы не сидело в тебе нечто еще. Назовем его: "в-третьих". Итак, братец?
– Ты моя самая любимая сестрица из всех, дорогая Тигут, от тебя ничего невозможно укрыть! Есть у меня одна мысль, которая позволит нам оставаться всепослушными матушкиными детьми, но в то же самое время...
– Продолжай же скорее! Мы его, все-таки, съедим?
– Нет, Умана. Во всяком случае, я не ем падаль, предпочитая живое и свежее. Сделаем так, чтобы он сам, чтобы он на своих ногах убежал от жизни своей, или разума своего.