Чтение онлайн

Когда пламя их очага начало понемногу затихать, Александр заметил отца, вышедшего из-под навеса на свежий воздух. Прекратив беседу с афинскими гостями, тот казался совершенно другим человеком. На его обычно суровом, иссечённом шрамами лице больше не оставалось и следа от недавнего пьяного ликования. На нём была высечена усталость, глубокая задумчивость и давящая тоска.

Александр отвёл взгляд. Отвернувшись от отца, он почувствовал, как в груди змеёй кольнуло горькое и обидное чувство. Филипп удостоил чести и беседы даже вчерашних врагов, но о собственном сыне будто вовсе забыл. С самого момента победы и до глубоких сумерек басилевс бегал по лагерю, пировал и упивался триумфом, ни единым словом не отметив

того, кто сегодня своим ударом решил исход всей битвы. Филипп долго стоял. Неподвижно, как утёс, он всматривался единственным зрячим глазом во тьму, туда, где шумели воды Кефиса.

Наконец, словно приняв какое-то решение, царь, прихрамывая, двинулся к берегу. Его поступь была медленной, и так же внезапно, как началась, она резко затихла. Проходя мимо костра молодых гетайров, Филипп неожиданно остановился. К большому удивлению Александра, отец повернул голову и обратился прямо к нему.

— Я желаю прогуляться к реке, — тихо, с настоящей свинцовой усталостью произнёс он. — Александр, составь мне в этом деле компанию.

От этих сухих слов царевич на миг опешил, не сразу найдясь с ответом. Ступавший позади царя соматофилак Балакр, державший в руках фонарь-фанос и освещавший путь Аргеаду, тут же подал голос, глянув в сторону пировавших людей.

— Мой басилей, но у тебя же там… — бросил он беглый взгляд на остававшихся под навесом стратегов и афинских гостей.

— У меня от этого дыма и галдежа уже кружится голова, — резко перебил его Филипп, даже не повернув головы. — Держитесь в десяти шагах, сейчас я не желаю ваших речей. Если мне приспичит помочиться в Кефис, я и без вас справлюсь. Вон, Александр подержит, чтобы я не забрызгал себе ноги.

После этих слов царь махнул сыну рукой и, припадая на покалеченную трибаллами ногу, зашагал дальше, к серебрившейся под лунным светом водной кромке. При любых других обстоятельствах Александр на подобную шутку закатил бы глаза, но сейчас предпочёл промолчать. Уж слишком сильно его поразила переменчивая глубина отцовского настроения. Переглянувшись с друзьями, Александр аккуратно, не тревожа сломанное ребро, поднялся с трофейного щита и пошёл следом за Филиппом. Семёрка царских телохранителей с тускло мерцающими фонарями, повинуясь приказу, потянулась сзади осторожным заслоном, выдерживая указанное расстояние.

Над округой вовсю властвовала душная южная ночь. Тусклые факелы и фонари македонских патрулей то и дело выхватывали из тьмы мрачные картины: на простыне из примятой травы покоились тела павших, начавшие раздуваться от жары, а в сопровождении писцов и рядовых воинов бродил Эвмен, составлявший опись трофеев и снимавший доспехи с убитых. Лавируя между мертвецами, Филипп неотступно шёл к пойме Кефиса, где ещё этим утром стояли крайние подразделения беотийской фаланги. Ступая следом за отцом, Александр хмуро вглядывался в знакомые по сегодняшнему бою места. Он без труда понял, на кого они должны были вскоре наткнуться. Наблюдая за широкой отцовской спиной, царевич задумался, чего тот может от него желать. Для простой личной беседы он был чересчур тихим и замкнутым, а для обыкновенной прогулки к реке ради прохладного воздуха ему едва ли требовалось общество сына.

Александр держался от него в трёх шагах позади, но в какой-то момент Филипп нарочно замедлил ход, а затем и вовсе повернулся к сыну. Стоило царевичу поравняться с отцом и подстроить свою поступь под его неравномерный, хромающий шаг, как басилей почти шёпотом задал ему вопрос:

— Ты считаешь меня старым дураком, Александр? — негромко проронил Филипп, пристально глянув на сына единственным глазом. — Думаешь, я опозорил нашу победу своей глупой пьянкой?

— Я не считаю тебя таковым в полной мере, — без крупицы лжи или подхалимства чеканно ответил Александр, выдержав взгляд отца. — Хотя порой, в порыве гнева,

подобное, как и у любого человека, может проскользнуть в моих мыслях. Демад был прав: этот вечер следовало провести иначе. И если устраивать симпосий, то, по крайней мере, подальше от поля боя.

На этот предельно откровенный ответ сына Филипп лишь слабо усмехнулся.

— Какой же ты честный ребёнок, — со вздохом проронил он, на миг оглянувшись назад, где под царским навесом продолжали кутить старые льстецы. — Иной раз я даже не знаю: радоваться мне этой твоей прямоте или гневаться на тебя. Впрочем, до бескомпромиссной честности твоей матери тебе всё равно ещё далеко.

— Мне считать это похвалой или предупреждением? — сдержанно уточнил царевич.

— В этот вечер — исключительно похвалой. Но она на этом ещё не окончена, — гулко ответил Филипп, и в его голосе вновь зазвучала нарастающая сила. Услышав её, Александр в предчувствии грядущих слов затаил дыхание, боясь спугнуть этот миг. — Сын мой, Клит, Аристон и другие уже детально поведали мне о твоих действиях после прорыва во вражеский тыл. И я должен признать, Александр… Это было блестяще. От первого и до последнего шага. Ты сумел верно оценить ход сражения ещё до моего приказа, а затем не просто обрушил весь правый фланг эллинов с их поддержкой в тылу, но и не растерялся, когда довелось вне плана встретиться с конницей Беотии. Твоя воля принесла Македонии победу.

Это были именно те слова, признания которых Александр жаждал весь этот бесконечно долгий день. И пусть похвала прозвучала без свидетелей, наедине, а не перед всеми, в его груди всё равно мгновенно разлилось горячее тепло, согревшее застывшее сердце.

— Я старался, чтобы быть достойным тебя и Македонии, — скупо отозвался юноша.

Несмотря на сдержанный тон, Александр не сдержал широкой улыбки на устах. Осознав это и внезапно засмущавшись своей детской радости, он тут же поспешил отвернуться от отца во тьму. Филипп, заметив этот порыв сына, издал лишь тихий, добрый смешок.

Дальше они шли в полном молчании. Больше от отца Александр ничего не требовал. Для такого человека, как Филипп Македонский, даже эти слова уже были огромным шагом навстречу. Их путь к Кефису продолжался, и чем ближе они подходили к берегу, тем ощутимее становился сырой речной холод. Удушливый запах дыма и жар тысячи костров почти не долетали сюда, не оскверняя тишины и вечного сна усопших. Вскоре они дошли до того самого места, где принял свой последний бой Священный отряд. Перед ними, у самой кромки воды, из мрака вынырнули мертвецы. В отличие от остальных павших, рассеянных по полю, эти воины и в смерти не прекращали обращать лица в сторону Херонеи и ликующих македонян. Александр мгновенно узнал их: они лежали ровно так, как он их и оставил. Фиванцы пали, не разомкнув строя — лицом к врагу, плечом к плечу, сплетясь в последнем объятии. Их тела были истыканы сариссами педзетайров Кратера, пробиты дротиками фессалийцев Каласа и изрублены кописами гетайров Александра. Ночной ветер едва заметно шевелил полы их окровавленных плащей. Тусклый свет фонарей, которые держали соматофилаки, выхватил из тьмы бледные, застывшие лики мужей.

Александр остановился вместе с отцом прямо перед этой стеной переплетённых и обезображенных тел. Не решаясь нарушить тишину, он молчал, пока басилевс немигающим взором блуждал по убитым воинам, погружённый в глубокие раздумья. На лице Филиппа не осталось и тени прежнего угара. Александр видел, что винный пар Диониса окончательно сошёл с черт отца, оставив лишь серую, постаревшую кожу и скорбные морщины вокруг шрама на месте выбитого глаза. Филипп долго вглядывался в мёртвый строй Фив, а затем медленно, преодолевая боль в изувеченной ноге, опустился на одно колено прямо в окровавленную беотийскую землю. Потянувшись дрогнувшей рукой к голове, царь снял венок из плюща и бережно уложил его в грязь, к ногам павших эллинов.