Херонейский Лев
Шрифт:
По этим выкрикам Александр вмиг понял, что пир вступал в ту фазу, когда разум отца окончательно сдавал позиции перед неразбавленным вином. Пошатываясь из стороны в сторону, словно попавший в шторм корабль, царь поковылял вдоль стола к пленным, припадая на изувеченную ногу. На его взъерошенной голове съехал набок венок из плюща, а в руках поблёскивал серебряный кубок. За басилевсом, угодливо подхихикивая и подталкивая друг друга локтями, шли такие же пьяные Аттал, Геромен, Парменион, Антигон и Антипатр.
Выйдя из-под тента на свежий воздух,
— Ох, прогони меня Аполлон, какие люди пожаловали к нам! И некоторых я даже знаю! — воскликнул царь, ткнув пальцем в помятого афинского стратега. — Стратокл, друг мой! Я отлично запомнил, как ты сегодня днём, заливаясь петухом, кричал вместе с Лисиклом, что будешь гнать меня до самой Македонии. Ну и как успехи? Харес с Лисиклом, чай, уже Афины с наскока берут, а ты что же? Не успел, бедный, унести ноги от калеки?!
На эту злорадную шутку пьяная свита царя ответила гиканьем. Махнув рукой, Филипп приказал воинам отойти прочь, дабы получше разглядеть пленников. Педзетайры моментально подались назад, образовав ровный круг. Царь же, откровенно глумясь, прошёлся вокруг оцепенелых афинян в диком плясе.
— Ну что, ораторы и стратеги? — захохотал Филипп, разбрызгивая последние крохи вина на пыльную землю. — Где ваш Демосфен? Филипп — калека, Филипп — дикарь из Пеллы! Ну и где ваш Демосфен теперь, афиняне?! В каком камыше спрятал свои речи?! И кто из нас теперь варвар? Глядите, глядите, как пляшет калека!
Отец Александра принялся бесстыдно паясничать, а затем и вовсе перешёл на пение строк из официальных афинских декретов, коверкая звуки и пританцовывая на хромой ноге:
— «Демосфен, сын Демосфена, из дема Пэания, предлагает…» Ха-ха! Предлагает бежать до самого Пирея!
Пьяные стратеги зашлись раскатистым хохотом, поддакивая каждой гримасе басилевса. Глядя на них, Александр видел, что даже Парменион и Антипатр потворствуют этой комедии. Ему было стыдно за одноглазого старика, который упивался властью и вёл себя не как владыка, равный персу Киру, а как вожак разбойничьей ватаги, дорвавшийся до чужого погреба.
«Он стареет…» — подумал Александр, когда в смехе Филиппа прорезался хриплый кашель. Это была бесспорная правда: более двух десятков лет правления наложили отпечаток на его душу. И самым худшим в этом было то, что мать рассказывала ему, каким в молодости был отец. Смелым, благородным, находчивым и обаятельным. Даже она, невзирая на свою гордыню, по собственному признанию, в первые годы их союза была пленена им, влюбившись как девчонка. Но то время ушло навсегда. Убийство братьев, кровавые усобицы, осада Мефоны, где стрела выбила ему глаз, и покалеченная трибаллами нога, — всё это вытравило из отца прежний лоск, сделав его грубее, мстительнее, а главное необузданнее.
Давно привыкший к поведению отца, Александр уже было собрался подать голос, чтобы привести его в чувство, однако не успел. Стратег Стратокл молча глотал унижение, зато стоявший рядом с ним мужчина с проседью в волосах — нет. Выпрямившись во весь
— Филипп, сын Аминты! Судьба дала тебе роль Агамемнона, а ты ведёшь себя как Терсит! Зачем ты глумишься над теми, кто больше не может ни дать сдачи, ни ответить тебе?
От этой резкой и выверенной речи смех Филиппа моментально стих. Он замер на месте, словно поражённый молнией. С таким же немым удивлением вокруг стояли македонские стратеги, приготовившиеся к худшему: пьяное веселье сползло с лица басилевса, обнажив глубокие, угрюмые морщины. Старший Аргеад долго разглядывал стоявшего перед ним храбреца, посмевшего не по положению поднять голос на чужом празднике. Александр подметил, как соматофилак Павсаний положил ладонь на эфес ксифоса, готовый по первому знаку зарубить дерзкого афинянина. Впрочем, Филипп так и не подал сигнала. Напротив, он медленно опустил серебряный кубок.
— Кто ты, человек? Кто говорит со мной? — без тени прежней насмешки, впервые за весь вечер заговорил он серьёзно.
Мужчина сделал ещё один шаг вперёд. Пляшущий свет костров и факелов пал на его лицо, где под проседью волос темнела свежая ссадина.
— Я — Демад из Афин, сын Демея, — гулко, на весь лагерь отозвался пленный, а затем обернулся к полю и обвёл его широким жестом руки, обращаясь ко всем присутствующим македонянам, эпиротам и фракийцам. — И я тот человек, которому скорбно видеть твой пляс на костях там, где подобает молчать и скорбеть! Здесь, на этой земле, покоятся и ваши мужи, и наши. И все они — независимо от того, в каком краю увидели свет, — заслужили покой и тишину, а не глумление.
Услышав имя человека, бросившего вызов его отцу, Александр вмиг вспомнил его. Это был Демад — знаменитый афинский оратор, тот самый, что едва ли не в одиночку выступал в народном собрании против войны с Македонией. И всё же, невзирая на решение соотечественников, он не бросил свой город и пошёл на войну вместе со всеми. Вглядевшись в лицо афинянина, Филипп тоже осознал, кто именно из пленных вызвался прийти к нему на пир. Единственный глаз басилевса слегка расширился.
— Демад… сын Демея? — тихо повторил Аргеад.
— Он самый, — спокойно ответил оратор. — По призванию и по доле, которую сам избрал.
Поджав губу, Филипп угрожающе наклонил голову, а в его единственном глазу блеснул огонёк.
— Не боишься ли ты, Демад, что за такую речь тебе прямо сейчас отрубят голову?
Александр с невольным восхищением видел, что соперника Демосфена угроза отца ничуть не проняла. Оратор как смотрел ему прямо в глаз, так и продолжил смотреть.
— Нет, не боюсь. Ведь если такой приказ последует от тебя, моё отечество вмиг сделает её бессмертной, — коротко отозвался афинянин.