Гипнотизер
Шрифт:
— Герцог Ланнефид похож на толстую свинью!
Она была потрясена.
— Он самый отвратительный человек из всех, кого мне доводилось встречать. Он постоянно всех задирает, считая себя наместником Бога на земле! Бог свиней! — Морган горько рассмеялся. — Папа боится герцога. Боится его так, словно он до сих пор ребенок! Ты можешь себе это представить? Герцог печется только о Манон, балует ее, и он настаивал на том, чтобы они вместе повели первый танец на свадьбе. Герцог выглядел глупо — такой низкорослый, а Манон такая высокая!
Корделия попыталась представить эту лишенную всякого аристократизма картину. На мгновение она застыла в молчании, а затем произнесла:
— Я думаю, что именно страх заставил вашего отца прятать нас на Гвире.
— Он знает, что Гвенни виделась с тобой?
— Не думаю, Морган. Мне было очень важно, чтобы все сохранилось в тайне.
— Я считаю, что ему все известно, потому что я слежу за ним с тех пор, как прочел дневник Гвенни. Я наблюдаю за ним каждый день и вижу: что-то произошло. Думаю, он догадывается, потому что выглядит напуганным. Возможно, он тоже прочел дневник Гвенни. И он пьет каждый день. Представь себе компанию герцога и леди Розамунд. Мы называем ее Снежной королевой. Что, если правда выйдет наружу?
Она замерла в напряженном ожидании, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди. Признания сына стали для нее настоящим откровением.
— По-моему, леди Розамунд могла бы убить отца, если бы узнала о твоем существовании. О том, что ты жива. Она не вынесла бы такого позора. Леди Розамунд только и говорит о семейной чести. А герцог, наверное, поднялся бы на своих распорках и явился сюда с пистолетом. Если бы узнал, что мы были рождены не в браке.
— Не надо постоянно напоминать себе об этом, Морган!
Она понятия не имела, преувеличивает ли он или говорит правду, однако ее невольно охватила паника.
— Вы дети своего отца, и он принял вас как законнорожденных. Вы живете в его доме. Ты не должен так говорить.
Неожиданно ее поразила новая мысль.
— Манон знает?
— Она слишком занята своим герцогом.
— Если бы эта история стала известна, то не было бы никакого герцога.
— Мне совершенно безразлично!
И вдруг он улыбнулся, впервые за вечер.
— И мне абсолютно все равно, законнорожденные мы или нет.
Корделия не улыбнулась в ответ. Она была готова обрушить на сына весь свой гнев.
— Морган, послушай меня! Ты можешь позволить себе быть беспечным. Но я не смогла бы вырастить вас, если бы ваш отец бросил нас на произвол судьбы. У меня не было денег. То, что он взял на себя ответственность за ваше воспитание, принесло вам пользу. Если бы вы остались со мной, мы давным-давно оказались бы в работном
— Твой дом не выглядит как работный. Это папа дает тебе деньги?
Она решила, что сын имеет право задавать подобные вопросы, однако все же ощутила странность своего положения — ей было непривычно обсуждать эту тему.
— Нет, — сказала она, помолчав. — Моя работа и работа Рилли принесла нам процветание. Денег у твоего отца я никогда не брала.
— Могу я остаться здесь и рисовать? — спросил он в третий раз. — Мы могли бы поехать в Америку!
В ее памяти возник знакомый образ, который заставил ее задрожать. «Их Америка, страна меда, ковров и чужестранных фруктов». Она с жаром проговорила:
— Нет, Морган! Такого никто не позволит.
— Но ты могла бы поговорить с папой.
Она не скрывала того, насколько ее расстроили слова сына.
— Морган, я не разговаривала с твоим отцом много-много лет. В мире нет ничего, что заставило бы его признать мое право быть частью вашей жизни. Тебе пятнадцать лет, ты уже достаточно взрослый, чтобы разбираться в подобных тонкостях. — Она пожала плечами. — Кроме того, я не имею ни малейшего желания разговаривать с вашим отцом. Я его даже видеть не хочу. Давным-давно именно он запретил мне быть рядом с вами.
— Но почему ты должна ему подчиняться? Он обманул, он сказал, что ты умерла. Я хочу, чтобы ты вылечила меня от головных болей.
Корделия замерла. «Я не могу позволить ему шантажировать меня этим», — сказала она себе.
— Мне не следует появляться в вашей жизни ради вашего же блага, — выговорила она. — Ради вас всех.
Морган внимательно смотрел на нее, и его лицо напоминало непроницаемую маску. Его очевидное разочарование стало для нее ударом.
— Мне пора уходить, — произнес он и попытался встать.
Только ее сын, ее Морган, мог убедить Корделию изменить решение.
— Я напишу ему, — слабым голосом отозвалась она. — Я напишу, чтобы узнать, можно ли как-то помочь тебе с твоими головными болями. Во всяком случае, я могла бы попытаться облегчить твое состояние.
Она последовала за ним в холл. Он накинул на плечи плащ. И вдруг она ощутила, как силы возвращаются к ней. Она положила ладонь на его руку, не позволив, чтобы он отстранился на этот раз, и твердо заявила:
— Морган, речь идет не только о твоем будущем, но и о будущем Манон и Гвенлиам. Честно говоря, я думаю, что твой отец не примет от меня никакого письма. Но я напишу ему о твоем желании рисовать, а также о твоих головных болях, но только в том случае, если ты дашь мне торжественное обещание не упоминать о нашей сегодняшней встрече. Если ты не согласишься на мои условия, то я не стану писать.
Он согласно кивнул, и она поняла, что это и есть его «торжественное обещание». И еще она увидела, что он страшно боится, чтобы она, позволив себе вольность, не поцеловала его.