Чтение онлайн

Через четыре дня меня упекли в эту больницу. Я лежала хоть и в другом отделении, но всё время до ночи проводила в палате Ильи. Я сломалась. Шанса на его выздоровление не было никакого.

Я была в отчаянье, не совладала с собой, никак не выходила ни с кем на контакт и полностью игнорировала окружающий мир, создав себе идеальное пространство для переживаний. Я грустила, очень много нервничала и бесилась, плакала, кричала, выла, шептала сама себе утешения, когда пропадал голос.

Я не ела целыми днями, пила по шесть

чашек сладкого латте за день. Этого было более, чем достаточно, чтобы утолить голод на некоторое время. Иногда даже бегала в аптеку за ремантадином – противовирусным препаратом, от большого количества таблеток которого голод пропадал на несколько часов. В случае употребления десяти-двенадцати таблеток за раз я наблюдала тремор, головную боль и галлюцинации, но только в выходные дни, когда врачи и медсестры особо не обращали на меня внимания.

Саша звонила после каждой пары и пыталась хоть как-то поднять мне настроение, но всё было тщетно. У неё не получалось отвлечь меня и мои мысли от шока и тоски. Звонил и лучший друг моего брата, но интересовался он больше моим состоянием, чем действительно пострадавшим.

Я вернулась в палату, чтобы принять нужные таблетки и покурить. Ничего из этого меня не успокаивало, но врачи так не думали. Они отпускали меня в магазин раз в два дня. Я покупала пачки кофе, шоколада и сигарет. Да, пожалуй, это был не тот кофе, который я пью дома, но хоть что-то.

Меня брала досада. Я хотела кричать, сбивать руки об стены, но никому легче от этого бы не стало, а я просто пускала бесшумные слезы в саду, когда ходила курить, или ночью за какой-нибудь грустной книгой.

Мои родители снова уехали, чтобы подписать какой-то важный контракт. Создавалось ощущение, что им всё равно на их детей. Они и не знали даже о том, что я пострадала. Точнее, – моя душа.

Я открыла окно. В палату ворвался холодный ветер. Сажусь на подоконник и зажигаю орудие массового самоубийства. Было бы неуважительно курить в палате человека, который не раз спасал меня. Это было бы, наверное, единственное, что я могла для него сделать.

Мне советовали оторваться от реальности: перестать следить за тем, что происходит в реальной жизни, увлечься сериалом или книгой. Но я кое-что поняла для себя. Ничто не сможет тебя отвлечь от реальности, если ты чувствуешь боль, которую не можешь залечить ни одной книгой.

Моё подсознание кричало. Так было всегда. На протяжении всей жизни я чувствовала, что услышу какую-то весть.

Неожиданно даже для себя я начала злиться. Меня начал раздражать сам факт, что я вводила себя в тоску и не могла радоваться жизни. Но разве приятно радоваться жизни без того, кто жил этой жизнью?

В палату ворвался Смирнов и замер, увидев меня, сидящую на подоконнике и курящую третью по счету сигарету. Он быстро подошел ко мне, выхватил ее и выкинул в окно.

– Хватит курить! Убьёшь себя, – он посмотрел в глаза: всё было ясно с первой минуты.

– Хватит указывать! – Я разозлилась. Помимо того, что меня внезапно всё начало бесить и раздражать, я разозлилась из-за того, что неизвестный мне человек выкинул мою сигарету.

Спустя минуту он спросил,

тихо вздохнув:

– Что случилось?

– Меня бесит, что потрясающие люди склонны к самоубийству. Меня бесит, что у детей рак. Меня бесит, что бедные не могут позволить себе обучение в престижном университете. Меня бесит, что родственные души не могут быть вместе по каким-то левым причинам. Меня раздражает, что люди лгут. Меня раздражает, что никого не волнует наша планета. Меня бесит, что люди паршивы и фальшивы. Я схожу с ума, потому что этот мир такой неправильный и отвратительный, а я ничего не могу сделать, даже для брата. И ты явно ожидал, что я скажу про своего брата слишком много слов. И это так. Я сказала о нём сейчас так много и так мало, потому что ничего не могу больше сделать.

И заплакала. Просто заплакала солёными слезами, обжигая ими ледяные белые щёки. Я плакала и вытирала уже мокрыми ладонями лицо. Я хотела взять себя в руки, но попросту не могла допустить хладнокровно беспокоиться о дорогом сердцу человеке.

Кроме него меня больше ничего не беспокоило. Если я потеряю Илью, я потеряю себя, разум, совесть, здоровье. Я не справлюсь в этой жизни без него и его теплых рук, его безмятежного спокойствия.

Я уснула тогда слишком быстро. До этого момента мне никогда не снились цветные сны. Даже если и снились, то я их не помнила. Но эти были слишком ярки и запоминающиеся.

Никогда бы не подумала, что после выписки вернусь на занятия с каменным лицом. После трёх дней посещения своего факультета меня зарекомендовали преподавать в ВУЗе другого города и в издательство Неонового Города. Это был, пожалуй, самый сложный выбор. Оба варианта мне были по душе, и я, в принципе, не знала, куда подамся.

Сегодня у меня было всего четыре пары: философия, греческий, русский и зарубежная литература. Я сидела на греческом и неимоверно скучала по брату. Врачи говорили, что после пробуждения он быстро оправится. Но вопрос состоит в другом: сможет ли он вообще поправиться после многочисленных травм.

Меня окликнул преподаватель – Иосиф Григорьевич. Он был строг к скучающим лицам, которые ничего не делали, а тупо пялились в окно, как это делала я.

– Нестерова, – я сделала вид, что пишу. – Нестерова!

– Иосиф Григорьевич..? – вскинула бровь.

– Тебя вызывают поговорить, – его лицо стало строже и серьёзнее, он нахмурился.

Я вышла из аудитории, ожидая увидеть Смирнова, но мои мысли не материализовались, и я увидела молодого человека с волосами чуть выше плеч в прекрасной укладке.

– Здравствуйте, вы – Ирина Нестерова? – по манере речи и заметному стеснению я поняла, что передо мной стоял первокурсник.

– Просто Ира, – моя правая рука провонялась сигаретами, и парень её поцеловал.

– Меня зовут Мирон, и, – он замешкался, явно волновался, – я бы хотел, чтобы Вы были моей моделью для проекта. Я с Фотографии.

Я серьезно задумалась. Меня никогда не приглашали на подобное мероприятие, и у меня не было профессиональных фотографий. А еще это маленький опыт «модели».