Дети Солнца
Шрифт:
У Ансельма такие связи, что жрецы предоставляют ему Кровь Солнца и благословение в огромных количествах. У его людей и связь, и доспехи заговоренные, легкие и прочные. И вот такое войско стоит сейчас под стенами Чары.
Флавий совсем расстроился, думая об этом. На что вообще рассчитывают либертины?
— Приветствую, — каркнул Растус, наклонился к подлокотнику и скроил насмешливую гримасу.
— Здравствуй, — откликнулся Ансельм. Вгляделся пристальней — и поднял брови. — Тебе нездоровится, — он не спрашивал — утверждал, спокойно, словно говорил о погоде.
— Чем же ты мне поможешь? Пришлешь
— Старший жрец Чары дал добро на уничтожение либертинов, — сказал Ансельм. — Деваться тебе некуда. Против меня ты сейчас не выстоишь. Всё кончено.
— Да, конечно. Я, в общем, и собирался тебя поздравить. Старый козел Октавиан не зря сделал на тебя ставку. Вместо того чтобы честно противостоять в бою, ты подсылаешь шпионов, плетешь интриги, настраиваешь против меня народ. Успешно, успешно.
Флавий хмыкнул, про себя, конечно. Растус знал, куда ударить: Ансельм считался человеком кристальной честности, образцом благородства. Впрочем, смутить его не удалось. Выражение лица холодное, без насмешки, тон учтивый — оттого и слова его звучали весомо. Он не подначивал, как Растус, он доводил до сведения.
— Требуешь честности? — спросил Ансельм. — Хорошо, давай решим дело честно. Выходи, сразимся. Или сдавайся. Осаждать Чару я хочу ровно так же, как ты — в ней сидеть.
Растус дернул локтем. Таз качнулся в руках Флавия, и тот зашипел от испуга: кровь чуть не выплеснулась на щегольской камзол. Пациент его провел ладонью над шаром, словно стирая изображение. Лицо Ансельма исчезло, на поверхности отразилось лицо самого Растуса: правая бровь высоко поднята, бескровные губы нервно кривятся.
— Драться, — сказал Растус глухо. — Или уходить… Бежать…
Он набросил на шар кусок бархата и встал так поспешно, что едва не сбил Флавия с его тазом. Пошатнулся, расплылся в страшноватой, похожей на оскал улыбке.
— Погодите, патрон, — пролепетал Флавий. — А перевязать?
Растус посмотрел на него с удивлением, перевел взгляд на собственную руку, по которой тоненькой струйкой стекала кровь. Молча протянул руку Флавию. Тот отставил таз подальше и завозился с бинтами.
— Патрон, вам стоит полежать. Иначе приступ может повториться. Я бы не исключал и возможности удара.
Растус скривился:
— Какой нахрен покой? Проигнорировать приглашение жрецов? Запереться в крепости, как крыса? Поедешь со мной, раз мое здоровье так уж нуждается в опеке.
Флавий поклонился. Отговаривать патрона бесполезно. А виноват, если что, окажется он. Но когда было по-другому?
Вскоре из крепости потянулся поток всадников в доспехах, с вымпелами цветов, которые выбрали себе либертины: белый, лиловый и алый. Выезд получился торжественный, шествие так и сияло, яркой полосой прорезая хмурый день. Растус, облаченный в пластинчатый панцирь и шлем с алым гребнем, восседал на огромном черном, как жук, жеребце. За его правым плечом, приотстав на полкорпуса, держался Артус: на груди золоченого панциря улыбающееся солнце, за плечами бурый плащ с меховой оторочкой. Слева от вождя ехала на мосластом гнедом иноходце Магда в белой тунике и лиловом плаще.
Флавий красовался перед горожанами нарядом и умением управляться с лошадью и подумывал, как он будет смотреться, если его с этого коня стащат. Те,
Чем ближе к храму, тем наглее становился народ. Горожане уже не просто смотрели из окон, а чуть не лезли под копыта коней. Какой-то юнец, с ног до головы разодетый в красное, дожидался либертинов на крыльце дома и швырнул в Растуса моченым яблоком с криком: «Предатель!»
Растус не обернулся. Один из его нобилей сшиб наглеца под ноги лошадям.
Показался Храм Солнца — на холме, среди заплаканных садов. Флавий в который раз изумился нелепости постройки. В стране жарких песков, откуда пришел культ божества, такие храмы высекали в скалах. Для обрядов хватало луча света сквозь щель в каменном массиве. В сердце империи храмы строили открытые, в них со всех сторон проникали свет, воздух и взгляды любопытных. Ольмийские короли подражали империи в каждой мелочи. Здесь, на севере, храм построили в имперском стиле: четырех рядов колонн под крышей. Это в Чаре, с ее мерзкой переменчивой погодой! Конечно, в середине здания пришлось делать сплошные стены ради защиты от холода. Получился дом в доме — там-то и находилось святилище.
Со всех сторон к храму спешили люди. На площади перед входом уже теснилась толпа, постепенно расползаясь по саду. Либертины разгоняли горожан плетьми. Те расступались неохотно, огрызаясь.
На широких мраморных ступенях в окружении слуг и телохранителей стояли трое жрецов в ритуальных одеждах: белые плащи поверх белых балахонов. Все по имперскому обычаю, но на меху. Широкие золотые пояса, на груди золотые ожерелья в форме солнечного диска, поверх шапок золотые венцы. Старшему жрецу по виду было не больше лет, чем Флавию, но в Чаре поговаривали, что ему под сотню и что он одним из первых в Ольми принял посвящение от божества Солнца. Некоторые еще добавляли, что долгие годы не прибавили ему мудрости.
Жрец яростно жестикулировал и громогласно вещал, толпа отзывалась глухим ропотом. До Флавия долетело:
— И если насилие над нашими телами мы готовы терпеть ради сохранения жизней, кощунства мы терпеть не можем!
— Ох и вертун же! — усмехнулся Растус. И крикнул: — Кощунство — присвоить себе божество. Оно не твое, жрец, что бы ты ни врал!
Его голос свободно покрыл все пространство площади. Ропот смолк, словно всем зажали рты.
Один жрец не устрашился. Крикнул в толпу, напрягая связки:
— Вот он, Бич Ольми! Мантис, Вержав, Лукка, наша многострадальная Чара на совести этого чудовища! А отчего? В чем причина мора, что подточил империю и убивает Ольми? В том, что человечку по имени Фальза Растус когда-то не дали посвящения?
Флавий слушал, боясь пропустить хоть слово. В чем еще обвинят перед народом вождя либертинов?
Растус остановил коня в нескольких шагах от беломраморных ступеней. Горожане спешили убраться подальше, и перед храмом появилось свободное пространство.