Дети Солнца
Шрифт:
Рванулась, заторопилась — и упала на колени, чудо, что не уронила плащ. Здесь, у берега, было уже совсем мелко. Не отдыхать, некогда дышать — скорее на берег. Выбралась, сунула ноги в сапоги — и не утерпела, снова оглянулась.
Со стороны избушки подул ветер, разорвал туман. Озеро плеснулось на берег, вода лизнула ноги — Хельга отскочила. Она не знала, видна ли колдуну. Для человека она сейчас была бы черным силуэтом на фоне черного леса. Но от колдунов не скроешься даже за деревьями, кустами… За сотней кустов. За холмами, за скалами, на другом краю земли.
Лесной конунг? Вождь? Вот этот, на мостках? Ей стало смешно. Сил сразу прибавилось. Медленно, с вызовом она распрямилась и, встряхнув плащ, надела на плечи. Когда снова посмотрела в сторону дома, увидела, что воздух дрожит и плавится, словно в жаркий день. В этом стеклянном дрожании ясно чувствовалась угроза — но не для нее. И от этого зрелища, а вовсе не от колдовского взгляда и колдовского ветра, стало так нестерпимо страшно, что она, закатив глаза, помчалась прочь от озера.
Ей пришли на помощь — кто? Почему?
Хельга бежала на тот самый звук, шум листьев, и на голос птицы. Перепрыгивала через ямины и выступающие корни, заранее зная, когда они попадутся, понимая, как поставить ногу, чтобы не оступиться. Земля сама ложилась под ноги, приноравливалась к сбивчивому бегу. Ни одна ветка не хлестнула по лицу — они не то чтобы раздвигались, просто Хельга всегда знала, как проскочить, ничего не задев.
Она неслась сквозь чащу, пока жжение в груди не превратилось в нестерпимую боль. Тогда остановилась, ухватилась за дерево и согнулась пополам, пытаясь восстановить дыхание. И обнаружила, что стоит у подножия знакомой песчаной гряды, смотрит на знакомую низину, заросшую мелким осинником, а под ногами колея дороги — к дому.
Ее прохватило холодом — а ствол, за который держалась, был почему-то очень теплым, и тепло его ласкало ладонь. Хельга почувствовала, как зудит ранка вокруг занозы, как мокрая, испачканная в песке юбка облепляет ноги. Она снова была живой. Над миром вставало солнце, и все страхи и чудеса ночи сгинули. Только лиственный шум вдруг многократно усилился, прокатился над головой и исчез в осиновой чаще, будто разбился об нее.
Глава 1
Вечером в крепости города Чары, в просторном и почти пустом зале совета вождь либертинов (2) Растус принимал доклад Магды, своей помощницы по хозяйственной части (он полушутя называл ее «мой префект» (3). Говорили один на один — огромный плечистый мужчина и высокая красивая женщина, одетые по местной мужской моде: в короткие бархатные туники с узкими рукавами, узкие штаны до колен и чулки. Только на мужчине туника была фиолетовая, а на женщине белая.
Магда стояла навытяжку, смотрела на своего патрона снизу вверх по-собачьи преданными глазами и рассказывала о сегодняшних неудачах . От совета почетных граждан Чары ей передали, что город больше не сможет кормить шесть тысяч дармоедов . Так и сказали: если ваши либертины хотят есть каждый день — пускай работают. Бесплатной пшеницы для лошадей больше не будет, но
Растус выслушал, молча прошел к креслу у окна и развалился в нем, прикрыв глаза.
— Вам нехорошо, патрон? — испугалась Магда.
— С горожанами говорить без толку, — пробормотал Растус себе под нос. — Воля их хозяев изменилась, а хозяева в Чаре — жрецы. Можешь идти. Пришли ко мне Артуса. И принеси вина.
— Давайте я сначала Флавия к вам пришлю?
— Что мне твой Флавий? Он знает, почему в Чаре больше не нужны либертины? Или от его припарок кормушки наполнятся зерном?
— Патрон, вам нужен врач…
Растус открыл глаза и уставился на Магду в упор.
— Иди сюда, девочка.
Она помедлила, не веря ушам, потом подошла нога за ногу, и опустилась перед креслом на корточки. Тяжелой широкой ладонью Растус взъерошил ей волосы. Глаза его потеплели.
— Ну что, Магда? Что смотришь? И отсюда нас погонят? Дальше-то куда? Дальше разве что в лесные дебри. Или в Скогар, к дикарям.
— Патрон… — прошептала она. — Что — патрон? Кому я теперь патрон? Где мои люди? Вот эти шесть тысяч, которых нечем кормить?
Для разбоя много, для войска мало. Конечно, у местных нет ни уважения, ни страха. Тащи вина, говорят тебе!
Растус настаивал, чтобы выпивку держали в зале совета. В последнее время он буквально питался вином, и Магду это тревожило, но спорить она не решалась.
В углу зала в сосновых ящиках стояли запечатанные кувшины с вином — подношение горожан. Магда взяла кувшин, сняла с высокой полки Растсову серебряную походную кружку — поцарапанную, помятую. Растус пил только из нее: он намертво привязывался к вещам, как и к людям.
— А себе что же не взяла? — спросил Растус, осушил кружку залпом и сгреб Магду в объятия вместе с кувшином. Поцеловал в губы — и вытолкнул вино ей в рот. Отстранился, понаблюдал, как она глотает. — Ну, дурочка! Тихо! Молчи. Сейчас — молчи.
Он аккуратно поставил на пол кувшин и кружку. Сам остался в своей видавшей виде тунике, Магду же раздел полностью. Отпустил нескоро — растрепанную, разрумянившуюся, с распухшими губами. Он и сам зарумянился — круглое широкое лицо его стало бурым.
— Давно тебя такой не видел, — сказал Растус, следя за тем, как она одевается. — Ты красавица, Магда. Заботы тебя только сушат. И Флавий этот твой… Сопля соплей. Разве он сделает женщину счастливой? Брось его.
— Раньше вы об этом не просили, патрон.
— Не просил. Я ведь… Эх, Магда! Кому я нужен?
— Мне. Мне вы нужны, патрон.
— Тебе, ага. Позови Артуса. И с провиантом нужно что-то решить.
— Надо, — откликнулась Магда, собирая волосы под полотняную шапочку. — Люди могут посидеть на солонине и браге, но зерно уже на исходе. Мы можем остаться без лошадей.
— Добудь хоть сена. Скажешь: денег нет и не будет. Либертинов горбатиться на местных не пущу — над нами и так скоро будут смеяться. В общем, решай это как-нибудь. Я буду говорить со жрецами — зависит-то всё от них. Ступай.