Чтение онлайн

С минуту они с рыжим сверлили друг друга взглядами, растопырив локти и подняв плечи.

А Хельга вдруг очень ясно увидела свою кошку: палевая, с рыжими полосками, старательно вылизывает мех на животе. Кошка сидит на шкуре, а шкура спускается на пол с низкого ложа. Так, постепенно, вспомнилась вся горница.

Где это она? Почему здесь? Что с ней? Словно чары развеялись. Нет, надо выбираться.

— Вам повезло, что вы меня нашли, — сказала она. — Отец многое может для вас сделать. Если вы вне закона или вас преследуют…

— Нам повезло, — согласился

рыжий. Только вот обращался он не к Хельге, а к приятелю. — Хотя она могла бы оказаться и повкуснее. Ну, да в темноте важно только то, что на ощупь. И пахнет приятно. И жадная. Повезло.

— Мы точно вне вашего закона, — Лысый посмотрел на Хельгу, и все в ней потеплело от его веселого пристального взгляда. Что бы такое сделать, чтобы он не перестал так смотреть? Чем угодить? — Я научу тебя кое-чему. Ты тогда тоже будешь хозяйкой. Я здесь конунг, ага. Меня все слушают. Как зовут?

— А… Хельга.

— Хорошее имя. Благородное.

Он тронул прядь волос у щеки, коснулся голой кожи над вырезом платья. Лицо его стало хитрым. Запах рыбы оглушал Хельгу, но теперь в нем появилось что-то притягательное. Манящее, сытное до приятного щекотания внизу живота — ощущения нового и занятного. Но страх скоро вернулся, а с ним какое-то новое чувство. Что-то, что ясно было написано на лице рыжего. Отвращение? Гнев? Когда грубые ладони легли на грудь, в Хельге проснулся нутряной слепящий ужас.

— Не смей! — Рыжий, на роже которого отразилось все, что чувствовала Хельга, схватил приятеля за плечо. Лысый со свистом втянул воздух сквозь зубы, отпустил ее и, схватив рыжего за затылок, утолкал в угол комнаты. Хельга слушала, как они шипят друг на друга, пытаясь выдрать руки из взаимного захвата:

— Третьей девки лишимся из-за тебя!

— Конунг! Вечно из тебя это вылезает. Не могу видеть твою рожу.

— Я только повторяю твои слова, брат. Кто кичится неуязвимостью? Амулетом Хеймо?

Рыжий опустил руки.

— Амулет мой, — сказал он. — Поэтому и конунг — я.

Он отошел к двери и привалился к ней с видом недовольным, но не вызывающим. Лысый вернулся к Хельге и заговорил неожиданно мягко.

— Мы женщин не обижаем. У нас жила одна — хорошо жила. Женой. Вела хозяйство, перенимала науку. Наука у нас редкая, нужная, захочешь — и тебе кое-что передадим. Да… Хорошая была женщина, жаль, утонула. Ходила, где не нужно, — и того. Болота у нас. Не туда ступишь — все, нету. — Он увидел, что Хельга взялась за ворот платья, и усмехнулся: — Это не ее одежа. Это…

— Молчи! — приказал рыжий.

— Это… Твое. Ты не переживай. Мы же не разбойники… Жить будем хорошо. Станешь смотреть за домом. Ты справишься. Сейчас ложись и спи. Устала, набоялась да напилась — спи.

Хельга чувствовала, как внутри все замерло — не от страха, от безразличия. Не хотелось ни о чем думать. Хотелось, чтобы к ней еще раз прикоснулись. Всё на свете куда-то делось, кроме странного напряжения в теле, растущего медленно, но неотвратимо. Что это было, колдовство, опьянение? Она понимала, что теряет себя, но испугаться по-настоящему не получалось.

Рыжий

снял покрывало с ложа в углу, и Хельга легла, не раздеваясь. Хозяева еще повозились и улеглись на полу, у очага — один захрапел, другой засопел надсадно. Хельга не заметила, как уснула под этот свист. Во сне она бродила по заросшим мхом развалинам отцовского дома. Кое-где поднимались маленькие деревца, у главного опорного столба, вернее, у его полусгнившего остова, лежал нянин платок, истрепанный, грязный. Хельга подняла его — и в нос ударил запах рыбы.

Когда она открыла глаза, очаг уже потух, и по присыпанным золой углям пробегали редкие темно-алые волны. Нежный чистый звук доносился из дымового отверстия, в котором светилось ночное небо. Серия свистов на одной ноте: должно быть, птица. Фоном шел странный шум — как будто деревья шелестели листьями под сильным ветром. Она чуть не уснула снова под этот шум. Уже даже слышала слова, произносимые откуда-то из придонных глубин сна нежным женским голосом: «Любви во мне — как ветра в костре. Ах, слишком много ветра…» И шумели, переговариваясь, ветви летнего леса. А она сидела на вершине дерева, над лиственным морем, и дерево качалось под ней, и ей было весело, и не хотелось слезать, хотя она знала, что там, внизу, ждет мама. Ждет и беспокоится. «Ветер задует пламя… Ветер пламя раздует… — печально говорил голос. — Костер станет пожаром!». Вдруг ясная мысль выбила Хельгу из сна: «Откуда взяться птичьему пению в октябре?»

Она села, с удивлением замечая, каким непослушным стало тело. Не превращается ли она в дерево? Шум листьев усилился. Снова несколько раз свистнула птица. «Это ведь за мной, — подумала Хельга. — За мной пришли. Все хорошо». Она поняла, о чем пела птица. «Выходи, выбирайся. Я выведу».

А ведь надо бежать. Совсем ей заморочили голову, то ли опоили, то ли околдовали. Заманили?

Фигуры спящих темнели у очага: один лежал на боку, другой навзничь. Хельга проковыляла мимо них, стараясь дышать потише.

Плащ высох и пах дымом. Сапоги отыскались у входа, она подхватила их с собой.

Деревянная задвижка на двери занозила пальцы. От холодных сырых досок под ступнями, от студеного ночного воздуха зашелся дух. В черных водах отражался огромный красный полумесяц. Световая дорожка, протянутая по воде до берега, не дрожала. Ветра не было. Откуда же тогда шум?

Птица снова запела — 3громко, настойчиво. Хельга спустилась в ледяную воду, держа над головой свернутый плащ и сапоги. Успела подумать о склизком дне и водорослях, но под ногами оказался песок.

Берег скрывал туман, и Хельга брела в воде — где по пояс, где по грудь, где по плечи, — полагаясь только на странное ощущение: кто-то разговаривал с ней — без голоса, без слов. Она знала, что не поскользнется, не оступится и выйдет куда надо.

Когда она собиралась вылезать, почувствовала, как в спину уперся взгляд. Обернулась. Верхняя часть домика на сваях возвышалась над туманом и казалась черной дырой на светлеющем небе, но Хельга поняла, что дверь открыта, а на мостках стоит человек.