Чтение онлайн

Интересно, а чем спасается Ансельм?

Ансельм последовал за ним в Скогар. Сделать это он мог только как частное лицо, и сейчас он у Растуса в руках. В чужой стране, лишенный поддержки империи, преданный собственной племянницей… больше чем племянницей.

Из-за кор нексума Ансельм потерял невесту. Как она там сказала? «Не хочу тебя делить?» Ансельм, кажется, только тогда понял, что такое кор нексум. И полностью отсек для себя возможность любовной связи, считая ее предательством. Нет, не по отношению к Растусу, они не были любовниками. Предательством по отношению к женщине. Женщин у него больше не было, но детей хотелось,

оттого дети погибших сестры и брата стали ему как свои.

Уирку Растус понимал: сам когда-то готов был отдать жизнь за то, что считал правильным. И сломался бы, сочтя идеал обманом.

В той горной крепости, что так и не сдалась, каждый защитник, умирая от голода и болезней, доказал свою абсолютную верность Ансельму, а Уирка еще и сама туда полезла. Говорят, когда пришло освобождение, она была полумертвой от слабости. И вот такая верность сломалась как палка, стоило только рассказать о том, что ее командир и мятежник — одно целое. Как игрушечный деревянный меч. Вообще-то такие мечи долговечны, нужно только хранить их дома и не подставлять под настоящий клинок. Что ж…

Растус был счастлив. Когда-то он умилялся племянницами друга и думал, что они станут и его семьей тоже. Потом, когда этого не случилось, он злился — пожалуй, даже слишком сильно, не стоило оно этого. Теперь он оставит одну из них при себе — на что-нибудь да пригодится.

Либертины поднялись на высокий холм и осмотрелись. Уирка мотнула головой, указывая на дымок, курящийся в черном небе над заснеженными кронами деревьев, — совсем легкий, похожий на овечью пряжу.

Растус отправил туда разведчиков, спустился с людьми в распадок меж холмов и стал ждать.

Он слышал, как колотится сердце Уирки, притиснутой спиной к его груди. Чаще, чем его собственное, которое тоже трепыхалось сейчас будь здоров. От несовпадения ритмов замутило, и захотелось скинуть девчонку с лошади. Что-то творилось там, за холмом, в деревне. Что-то с его нексумом, который совершенно точно был там…

Растус потянулся к Ансельму: что он чувствует сейчас, о чем думает? Не получалось поймать ничего, кроме смутной тревоги. Уже одно это настораживало: обычно Ансельм хранил завидное спокойствие.

Разведчики доложили, что в двух деревенских домах топят. Не обнаружено ни караулов, ни следов вокруг ограды. Следы, впрочем, мог засыпать снег. Он и сейчас падал — неспешно, размеренно. Должно быть, собрался идти до скончания веков.

На снегу начертили план деревни одна улица с запада на восток, далеко стоящие друг от друга дома, жилые — в центре. Разведчикам пришлось повторить доклад дважды: Растус не сразу сосредоточился. Пока слушал, чувствовал, что вокруг словно бы похолодало. Нексум уходил, удалялся, и радость стремительно отливала от сердца. Закончилось его половодье, и длилось-то всего ничего, а бед наделало много. Чистая вода отхлынула, оставив после себя осклизлое дно с гнилыми лужами, обнажила угловатые камни и раскисшую глину. Растус обхватил Уирку одной рукой, другой взялся за поводья и скомандовал:

— Вперед!

Деревня стояла на склоне холма, за полуразрушенным частоколом. Растус приказал обыскать каждый дом, каждый погреб, а сам поехал вдоль частокола, и взял с собой только Артуса и его молодцов.

Лошади с трудом пробирались по заснеженному склону. Когда завернули за угол, Растус увидел висящую на одной петле калитку и от нее четкий след —

кто-то недавно проехал верхом. То есть Растус точно знал, кто. И понял вдруг, что в деревне больше никого нет. Совсем никого. Ишь, в двух домах очаги они разожгли… Он наклонился к уху Уирки:

— Вздумала меня обмануть?

Та обернулась.

— Ансельм мне дядя, а ты, значит, тетушка? — И, получив тычок в зубы, улыбнулась так, что аж блеснуло. — Ты думал, Ансельм скрывает вашу связь? Вы нексумы, а ты его не знаешь.

Растус еле сдержал руку: очень уж хотелось размазать эту глумливую морду в кашу. Он направил коня по следу, в низину, к ручью, что ворочался в снегах как живое существо. Здесь след терялся. Ансельм, получается, пустил лошадь по ручью — вверх ли, вниз? Растус вслушивался — и не находил отклика. Говорят, многие нексумы могут определить местонахождение друг друга так четко, словно связаны веревкой. Ничего подобного Растус никогда не мог.

Преследовать дальше? Разделиться? И влететь в ловушку, наверняка приготовленную Ансельмом?

— Возвращаемся, — приказал он.

В деревне, как и ожидалось, никого не было. Невычищенные очаги чадили в разоренных, давно покинутых домах. Грубая, наспех сделанная приманка, чтобы заманить Растуса. Как же легко его провели! И, конечно, главной наживкой был Ансельм.

Домой добрались еще быстрее, чем до деревни. И увидели у дома свежие следы — снегопад, впрочем, успел сгладить их очертания. Судя по всему, враги прошли по заледеневшей реке как по дороге. Побывали в доме и вернулись, оставив Растуса — с чем? Об этом не хотелось и думать.

Растус отвесил пленнице подзатыльник и соскочил с седла. Поводья перекинул Артусу.

— Эту заприте. Глаз не спускать!

И первым пошел к дому. Переступил порог, ожидая всего что угодно. Была у него глупая надежда, что, может быть, враги еще в доме, устроили засаду. И тогда он уничтожит их всех. С таким настроением человек, бывает, бросается на взбесившегося быка — уверенный, что завалит его голыми руками.

Но никто не выскакивал Растусу навстречу, ни враги, ни соратники. Растус споткнулся о раскиданные скамьи, выругался и потребовал факел. Дом был пуст, очаги догорели. Столы и лавки валялись на боку, под ногами хрустели черепки разбитой посуды. Тела воинов из отребья лежали порубленные. Запах остывающей крови проникал, казалось, сквозь ноздри прямо в душу и будил в Растусе исступленную ярость. Нигде не было видно ни нобилей, ни колдуна. Похоже, Магду и Маркуса застали врасплох и, одолев, утащили с собой.

Первым делом Растус проверил хранилище — пусто. Ни черного кинжала, ни камня-амулета с собранной силой. Значит, пока болван Флавий маялся дурью у лагмана, считая себя хитрым разведчиком, за ним проследили и вызнали всё про Маркуса и колдовство.

На единственном неповаленном столе лежало око. Когда Растус уезжал, оно было заперто в шкатулке и убрано на дно сундука в хранилище. Растус дотронулся дрогнувшей рукой до стеклянной поверхности, позвал:

— Ансельм!

В глубине шара показалось до боли знакомое лицо — с выражением вежливого отстраненного интереса. Ансельма освещал ясный белый свет, как в полдень над снегами. Он был спокоен, как всегда, но как-то не то чтобы осунулся — потускнел. Под глазами и у губ залегли тени, и лик полубога стал лицом обычного человека. И это немного остудило гнев Растуса.