Чтение онлайн

С тех пор как отряд, собиравший по лесам воинство лагмана, обнаружил Уирку в лощине, с ней обращались бережно, как с душевнобольной. Дядя приставил к ней двух воинов, чтобы не поувечилась. Это было и обидно, и немножко смешно.

Уирка рассказала про захват усадьбы и передал речи Растуса, но про Флавия не обмолвилась ни словом. Впрочем, ее и не спрашивали. У Ларса Флавия заперли в сарае за большим домом, в конце двора. Заплечный мешок его передали Ансельму.

Думать о Флавии было больно, а не

думать не получалось. Потому что вот он, рядом. Ходит по своей тюрьме. А теперь спит. Уирка это точно знала. Так мать, ненадолго покинувшая свое дитя, всё равно с ним сердцем и не находит себе места, пока не вернется.

Было ли так до встречи на вершине холма? Нет. Тогда Флавий был чудовищем во мраке. Что бы ты ни делал, все равно найдет и сожрет. Тогда Уирка могла прятаться в дела, а теперь дело осталось одно, да и то связано с Флавием: узнать про кинжал.

Ренату с ее тревогой за пленника, с ее беспокойной влюбленностью Уирка чувствовала не хуже, чем Флавия. Всю ночь Рената сражалась, разыскивала разбежавшихся воинов, потом вместе со всеми пересекала болота. За первой трапезой у Ларса Уирка понаблюдала, как Рената пытается удержать ложку в руке, разжать дрожащие челюсти.

— Тебе бы отдохнуть. Поспать.

Рената сказала глухим, простуженным голосом:

— Я н-не усну.

Уирка представила себе, как кузина выкрикивает команды в сыром холодном тумане.

— Давай попросим Сегестуса дать тебе что-нибудь.

Сегестус имел препараты на все случаи жизни. Он наверняка помог бы Ренате. Но на предложение она только покачала головой:

— Нет. Я должна поговорить с дядей. Я не хочу, чтобы Флавия казнили.

Рената опустила голову, и слезы закапали в миску с похлебкой. Уирка постаралась сесть так, чтобы укрыть ее от посторонних глаз. Некоторое время они молчали, потом Рената глубоко вздохнула и сказала, как в воду кинулась:

— Уирка, я кругом виновата. За ним нужно было смотреть лучше. Зачем мы тогда, у Гисли, оставили Флавия одного? Он ведь просил о помощи! Он погибал. А мы дали ему уйти, а потом скрутили как преступника.

Правое плечо Уирки дернулось само собой, запульсировало болью.

— С Флавием надо было как с бешеной собакой. Он заслужил.

— Ну вот, и ты против него. В чем он виноват? В том, что болен? В том, что попался? Конечно, Гисли тебе убеждать проще, чем дядю. Флавий готов был нам помочь. Он ушел от Растуса.

— Ушел, когда посчитал, что Растусу больше ничего не светит. Рената, очнись. Флавий враг, он опасен.

— Он тебе жизнь спас, без него ты пропала бы в лесу. Боги! Какие же вы все… Как же вы не понимаете! Однажды он сказал, что я могу ему помочь… Избавиться от тоски по Магде. Уирка, ты меня знаешь! Ты знаешь, как мне сложно вываливать то, что на сердце. Но деваться некуда — я должна убедить дядю. И Сегестуса. И тебя. И всех…

Она говорила так горячо, что Уирку зазнобило. Она взяла себя в руки. В буквальном смысле: обхватила себя руками. О, вот оно как? То есть Ренату даже не удивляет, почему Флавий сам ее

не освободил? Нужно всё рассказать, и чем раньше, тем лучше. Но не сейчас. Боги! Пожалуйста, не сейчас!

Люди не обращают на них внимания, едят, пьют, болтают. А у нее шумит в ушах, и ноги ослабли. Она, наверное, сейчас даже встать не сможет.

— А если Флавий не примет помощи?

— Он должен принять! — Рената вспыхнула, осеклась и продолжала тише: — Ты… ты прости, но не тебе об этом говорить. Ты не знаешь, что такое любовь. Он примет. Сейчас примет. А потом… Если даже я буду ему не нужна, если даже я никогда его больше не увижу, я всё равно буду счастлива, зная, что он свободен и спокоен. Ведь он… Он горит, Уирка.

— Да, горит. И может обжечь.

Странно это — чувствовать себя старше и опытнее того, кто всю жизнь тебе покровительствовал, учил на собственном примере. Становится неловко за него и за себя. Уирка взяла руку Ренаты в свои, погладила. Заглянула в лицо — снизу вверх.

— Хорошо. Я поговорю с дядей о Флавии.

— Поговори. Я готова хвататься за соломинку.

— Это может оказаться та самая соломинка, которая сломала хребет дракону.

— Что?

— Прости, порю чушь… Ты права, стоит попробовать всё возможное.

Дядя беседовал с Сегестусом, и Уирка ходила вокруг них, ждала. Выглядел дядя как всегда: спокойным, уверенным, но отстраненным. Даже когда Сегестус ушел, Уирка всё никак не решалась начать разговор. Встала рядом, по своему обыкновению переминаясь с ноги на ногу и хлопая глазами — дура дурой. Дядя заговорил первым, ласково и без малейшего намека на улыбку:

— В последнее время ты меня тревожишь. Раньше сразу рассказывала о своих заботах, а теперь скрытничаешь не хуже Ренаты. Взрослеешь?

Уирка пробормотала что-то невнятное. Вот сейчас бы и поговорить о Флавии, но язык прилип к гортани. Она чувствовала себя трусихой.

— Что бы ни было со мной, вы, я надеюсь, вернетесь в империю, — сказал Ансельм. — На вас с Ренатой можно положиться. Вы моя надежда. Ради таких как вы стоит защищать империю. Вам отстаивать ее и служить ей, когда меня не будет.

Ни разу еще дядя не говорил так, словно собрался умирать. Уирка ужаснулась и сразу забыла всё, что хотела сказать. Дядя допускает, что может умереть? И оставить их одних? Нужно было немедленно что-то сказать, скрыть растерянность. Дядя на Уирку надеется, а Уирка сейчас разревется, как маленькая, вцепится в него и будет канючить.

— Сделаю что смогу, — сказала она. — Только…

— Нет, неправильно. Ты просто сделаешь все. Даже то, чего не сможешь. Я-то знаю. Я убежден, что будущее империи зависит от таких как ты — не омраченных и ничем не запятнанных. Юных.

Все, поймал. Подцепил — и тащит. С Уиркой это несложно. Она так и не научилась закрываться от своих. Слова сами вылетели вместе с горячим воздухом — Уирка вернула Ансельму немного жара от обжегшей ее похвалы.

— Я нексум Флавия. Так что неомраченная и незапятнанная — это не обо мне.