Чтение онлайн

Дядя был явно удивлен уловом.

— Когда? И как? — И тут же закаменел лицом: — Если ты добровольно связала себя обрядом кор нексум с либертином — это предательство, Уирка. Если тебя взяли насильно… что бывает крайне редко… — это преступление, и здесь выход один: изолировать Флавия. Пожизненное заключение в каменном мешке.

Уирка сникла. Искательно заглянула дяде в глаза — неужели не найдется хоть немного сочувствия? Укололась о его взгляд, зажмурилась.

— Каменный мешок… Можете считать это предательством. Готов понести любое наказание, — она оттарабанила бодрой скороговоркой и осмелилась

приоткрыть один глаз.

Дядя был серьезен. Он даже еще больше подтянулся, выпрямился, как на официальной церемонии. Подбородок поднят, челюсти сжаты. Процедил сквозь зубы:

— Ты сама себя предала. Флавий будет твоим наказанием. Я передаю Флавия тебе. Под полную ответственность. За всё, что он совершит, будет спрошено с тебя.

— Отлично! — Уирка подскочила, вся вспыхнув, словно получила давно выпрашиваемый подарок. — Я тогда с ним поговорю. Он знает много полезного. Мне расскажет, точно!

***

После разговора с дядей коленки еще подрагивали, но Уирка уже ни в чем не сомневалась и ничего не боялась. От имени Ансельма она сообщил хозяевам дома, что пленника надо бы отмыть и переодеть, и отобрала для него одежду из предложенной.

В сарае, где заперли Флавия, раньше была мастерская. Ее частично освободили и превратили в горницу: свалили козлы, доски, скамьи у дальней стены, покрыли пол слой свежей соломой, на широкую лавку положили набитый сеном тюфяк и шерстяное одеяло.

Уирка тихо встала в открытой двери и любовалась Флавием. Бывший элегантный красавец выглядел жалко: тощий, грязный, сальные волосы торчат в разные стороны, черная борода неопрятно топорщится. Шагает от стены к стене туда-сюда, по-южному размашисто жестикулирует и декламирует своим красивым музыкальным голосом:

— Месть должна быть аккуратной, красивой, со-раз-мерной. Главное: месть должна быть неотвратимой. Так у нас заведено, верно? Причиненная боль не требует возмещения, мстить стоит только за унижение. Разве не унижение для нас обоих, что нас разлучили таким образом? Но не думаешь ли ты, Магда, что мне не за что мстить и тебе тоже?

Он уселся на солому, манерно вытянул руки ладонями вверх и уставился на свою собеседницу. Уирка отчетливо видела эту женщину — высокую, с четким профилем, с вьющимися русыми волосами. В просторной скогарской рубахе, в мужских портах. Женщина смотрела на грязного всклокоченного пленника сверху вниз с выражением материнской жалости, но Уирке показалось, что в складке ее тонких губ подрагивает презрение.

— Зачем я начал эти игры с кор нексум, Магда? — говорил Флавий. — Я же теперь мешанина из непойми чего. Будь проклята моя трусость! Ты же знаешь: если бы не она, я бы никогда…Никогда. Зато теперь у меня храбрости — хоть залейся. Я подцепил эту отраву от тебя, спасибо, Магда. Не было бы только передоза. Еще столько всякой дряни струится по венам… Для меня это слишком, — он понизил голос до шепота: — Теперь я понял, что смерть — это не больно. Но дело не в боли, ты же знаешь, дело никогда не было в боли. Смерть — ущерб, унижение. Я не могу на это пойти. Да и кто возместит этот ущерб после моего ухода?

Уирка стукнула распахнутой дверью о стену и шагнула в сарай:

— Ну что, нексум, в баню-то пойдешь? Воняет от тебя — закачаешься.

Флавий вздрогнул пригладил волосы:

— Зеркало

есть?

— Там всё есть. Вода согрета, и одежда на смену готова. Идем?

— Веди!

Баня у Ларса была на загляденье: новенькая, крепкая, сложенная из крепких сосновых бревен. Над крышей стелился дым, из низкой раскрытой двери пахло распаренным листом и чистым горячим паром.

У Флавия загорелись глаза:

— Спину потрешь?

Уирка разделась до рубахи, макнула колючую мочалку в кадку с разведенной водой, щедро намылила и шлепнула на тощую бледно-оливковую спину. Протянула от плеча до плеча, да поперек лопаток, да вдоль хребта. Давила с силой, чувствовала, как упруго пружинит, сопротивляется под руками тело. Флавий, зараза, кряхтел от удовольствия.

— Еще давай, еще! Ты что гладишь? Сильней давай! Сильней!

Ах, сильнее? Уирка надавила сколько было сил в левой руке — правую она старалась не напрягать. Флавий выгнул спину, блаженно постанывая. Уирка макнула мочалку в другую кадку, с горячей водой. Снова шлепнула на спину, смывая пену. Флавий вздрогнул, но промолчал. Уирку же как ожгло. Она отстранилась передохнуть — и почувствовала, что вся взмокла. Надо было совсем раздеться. Ничего, она выпроводит Флавия и сама вымоется. Только сначала они поговорят.

Флавий распрямился, блестя сквозь пар мокрым телом. Растерся полотенцем до скрипа, сладко потянулся.

— Хорошо! Сама-то чувствуешь, как хорошо?

Уирке пот застилал глаза, руки дрожали от напряжения, растревоженное плечо ныло. Но удовольствие Флавия она чувствовала: тело приятно зудело, и хотелось летать. Она передала Флавию небольшое круглое зеркальце и нож, и он, не заворачиваясь, как был обнаженный, уселся на лавку бриться.

А Флавий с удовольствием предвкушал перемену участи. Соскребал ножом волосню с подбородка, наблюдал, как Уирка мнется у порога с мочалкой в руке, и веселился.

— Ну что, дорогая, как жизнь? Не тошно было без меня?

— Тошно. А как же? — из сжатой в кулаке мочалки полились на пол струйки воды. Уирка подняла мочалку, словно собиралась защищаться ею от Флавия.

Ах, Уирка! Вздрагивающие плечи, чистые глазки. Положи ей руку на спину, когда она говорит — и почувствуешь, как в утлом теле резонирует слишком сильный для него звук. Как ненадежен якорь Флавия в этом мире! Как мало стоит между ним и пропастью! Нексума необходимо беречь как себя самого. Но для этого все должны признать право Флавия на нексума. Нужно, чтобы с Флавием считались все, от Ансельма до самой Уирки.

— Ну так и мне тошно, — сказал Флавий. — Связь у нас какая-то кривая. Надо бы исправить, укрепить. Все равно ее не разорвешь. Невозможно.

Уирка стояла, вцепившись в мочалку, и думала: «Боги, Флавий, да у тебя мозги набекрень уже давно, о чем ты говоришь?»

Невозможно. Это слово преследовало Уирку всю жизнь. Невозможно для нее, а для других то же самое может быть легко и просто. Уирка привыкла не теряться перед каждым «невозможно» и любое препятствие брала наскоком, не раздумывая, преодолимо ли оно в принципе. Она не сомневалась, что однажды мирозданию надоест компенсировать чудесами ее глупость и самонадеянность, но из себя выскочить не могла. Оставалось полагаться на удачу — и прощать ей любые измены.