Чтение онлайн

— Иногда родным людям просто нужно обняться и оставить прошлое там, где ему и место — в архивах.

Смотрю на его безупречный профиль, напоминая себе, что вообще-то у меня клёвый муж в перспективе. Вот умеет он подбирать слова так же легко, как галстуки к рубашкам. Жаль только, в этом случае они работают всего на пятьдесят процентов. Потому что наше прошлое с дедушкой — это не пыльная папка в архиве, а кровоточащая рана, которую мы оба старательно посыпали солью.

Четыре года звонков, оставшихся без ответа.

Четыре года коротких сообщений,

в которых слова застревали между «прости» и «поговорим».

Четыре года, в которых шаги навстречу будто растворялись в воздухе.

— И давай проговорим ещё раз, — Шон чуть сильнее сжимает мои пальцы, возвращая в реальность. — Что ты ответишь, если он снова потребует объяснений? О том, почему ты тогда всё бросила?

«Всё бросила».

Эти слова режут слух.

Про Матвея и ситуацию с «гандоном хохлатым» Шон, конечно, не в курсе. Всю историю знает поверхностно и абстрактно, и, опять же, я ему благодарна за то, что не пытается лезть мне под кожу…

— Скажу, что сломалась под весом Большого. Что страх после той травмы примы — помнишь? — пророс во мне слишком глубоко, и я не смогла его вытравить, — чеканю каждое слово, следя за тем, как яркие огни Таймс-сквер прорезают стекло автомобиля. — Добавлю, что не выдержала их разочарованных лиц. Что тогда этот побег в Нью-Йорк казался спасением, а сейчас… сейчас я просто слишком их люблю, чтобы продолжать эту пантомиму, и очень хочу наладить мосты.

Правда — это детонатор. И я держу на нём палец.

Дед давно не в обойме, но он не музейный экспонат. В его жилах до сих пор течёт не кровь, а расплавленный свинец. Если он узнает, чьи именно пальцы сжимались на моём горле… если поймёт, кто превратил мою жизнь в пепелище, — Ивана Мечникова не остановит ни один казённый дом, реши он выйти на тропу войны. А я не хочу считать новые жертвы в этой бесконечной вендетте.

Ложь ложится на язык мягко, почти идеально.

Меня подташнивает от того, как сильно дед в своём упрямстве похож на Матвея. Опять он. Аристов — как фантомная боль: его нет в моей жизни, но шрамы продолжают ныть при каждой смене погоды. Выводит из себя диссонанс, нарастающий внутри меня: рука Шона на моём бедре и навязчивый образ другого в голове.

Шону тоже нельзя знать всё. Слишком грязно, слишком запутанно. Копаться в руинах того, что сотворил со мной Савин, — значит снова впускать ночные кошмары в реальность. А этого не хочется. Я ведь только научилась дышать без этого яда, жить, не оборачиваясь через плечо. И без Матвея тоже дышать смогла, хотя иной раз казалось — не смогу никогда.

— Вот и умница, — Шон чуть сильнее сжимает мою ладонь в знак поддержки. Замкнутое пространство салона больше не давит. — Хорошая речь. Всё чётко и по делу, без лишней воды. Без победителей и проигравших.

Он прерывается, явно сбивая градус напряжения, и в его глазах мелькает озорство.

— Кстати, значит ли это, что мы можем рассчитывать на крутые фотки и автографы от… Алеки’я Уваро’ва?

Прыскаю, не в силах сдержаться. То, как Шо коверкает имя и фамилию Лёшки,

звучит слишком нелепо и смешно. Мандраж отступает, сменяясь чем-то больше похожим на предвкушение.

— Ничего не обещаю, но постараюсь договориться, — отвечать получается уже более жизнерадостно.

Особенно если учесть, что мой смех продолжает громыхать по всему салону, вызывая недоумение во взгляде шафера. Его реакция понятна. Едва ли он понимает хоть слово по-русски, но интонации, видимо, универсальны.

Такси сворачивает ближе к арене, где гул толпы просачивается даже сквозь закрытые окна. Огромные экраны Мэдисон-сквер-гарден, транслирующие анонсы предстоящих поединков, вспыхивают, заливая салон синим неоновым светом. Прямо перед нами появляется сосредоточенное лицо Лёшки.

Он изменился, стал жёстче…

Или мне так кажется?

Я машинально выпрямляюсь, будто он может увидеть меня сквозь стекло и расстояние прямо с экрана. Глупость. Но тело реагирует раньше разума.

Лёшка здесь…

Дед будет рядом. Продолжаю себя настраивать.

Он всегда рядом, когда дело касается его учеников.

Я пытаюсь представить эту встречу. Он стоит у клетки, сложив руки за спиной. Седина стала гуще. Тот же цепкий, безжалостный взгляд. Он меня замечает. Узнаёт. Повисает пауза.

И что дальше?

Отвернётся?

Или кивнёт?

Горячая ладонь медленно поднимается от колена к подолу юбки, вырывая меня из мыслей. Мягкие подушечки пальцев настойчиво сминают ткань, требуя внимания.

— Хочу тебя, Ми. Останешься? — шёпот Шона бьёт в самую шею, обжигает, заставляя задрожать. — Я дико соскучился.

Мы обручены, до алтаря — пара шагов, но общие ночи для нас пока непозволительная роскошь. Я не готова впускать его в наш с Эмми мир так резко. Дочь — как губка, она впитывает всё. И я не знаю, как объяснить пока ещё трёхлетке, почему «этот дядя» спит в маминой кровати.

Было бы проще выдохнуть: «Потому что папа и мама должны спать рядом». Но Шон ей не отец.

Врать — подло, а говорить правду — слишком рано. Миллер предложил удочерение в позапрошлый понедельник, готов забрать нас обеих под свою полную опеку. Предложение щедрое, наверное, мне стоит вести себя благодарнее и радоваться, однако внутри меня всё ещё натянуты нервы. Я не могу просто повернуть ключ в замке спальни, отгораживаясь от ребёнка.

Он ведёт рукой выше, заигрывая, и я едва сдерживаю желание согласиться, понимая, что голова мешает телу просто наслаждаться моментом.

— Ну всё. Приехали, — негромко произносит Шон, когда машина плавно замирает у 31-й улицы, в стороне от бурлящего потока Седьмой авеню.

Город за окном кажется громче, чем обычно. Камеры, вспышки, выкрики, чьи-то восторженные визги. Люди, которые не нуждаются в представлении: бизнесмены, банкиры, селебрити — прячут лица от объективов.

Я глубоко вдыхаю, чувствуя, как мохер лонгслива едва заметно щекочет кожу. Сердце всё в том же ритме отбивает чечётку, но теперь в ней меньше паники и больше решимости.