Чтение онлайн

Тогда наше общение было моей любимой игрой на выживание. Лёша шутил, я смеялась, а Матвей… Матвей скрипел зубами в тени, выжигая нас взглядом.

Маленькая, глупая Мирослава. В то время мне казалось, что нет ничего важнее возможности танцевать и смотреть, как Аристов медленно закипает от ревности. Шесть лет разницы тогда казались пропастью, которую я отчаянно пыталась закидать провокациями.

Наше вечное противостояние, соревнование «кто кого первым уничтожит» — это был мой личный концентрат кислорода. Я заставляла его гореть, не понимая, что в этом пламени первой истлею сама.

—You simply must introduce us after the fight (Вы

просто обязаны представить нас после боя ), — продолжает Пенелопа, не дожидаясь ответа. — Dave is quite fond of such... talents. He called the boy a diamond in the rough (Дейву очень импонируют такие… таланты. Он назвал этого мальчика самородком ).

Стоит этой женщине открыть свой «ля клозет», как оттуда веет чем-то нечистоплотным. И дело даже не в её фаянсовой кладке во рту, которую она ошибочно принимает за голливудскую улыбку, а в самой сути её слов. Двусмысленные намёки Пенелопы заставляют всерьёз усомниться в хвалёном консерватизме их семьи.

Режим «пафосной сучки» в моей голове работает на полную мощность. Но жалостливый, почти умоляющий взгляд Шона срабатывает как стоп-кран моего характера.

— Of course (Конечно ), — выдавливаю я, чувствуя, как лицо стягивает сухая маска вежливости. — Provided he's still able to talk once it's over (При условии, что он всё еще сможет говорить, когда всё закончится ).

7

Вот он — момент истины.

Выход Лёшки.

Я заставляю себя дышать, впиваясь ногтями в ладони до крови. Сердце колотится так, что, кажется, грудная клетка сейчас не выдержит. Изнутри поднимается жар, но пробирающий до костей холод от климат-контроля зала успешно его тушить. Каждая клетка моего тела напряжена до предела — всё, что я надевала как броню перед «прайдом» и «рыжим лесом», больше не защита, а лишь тщетная попытка удержать себя.

Все эти годы я ждала мечтая о возможности оказаться рядом, чтобы обнять, надышаться родным запахом и, наконец, зарыть нашу холодную войну, щедро присыпав землёй. Я до мельчайших деталей репетировала немой диалог. Представляла, как он выйдет следом за Уваровым в своей старой тренерской олимпийке — суровый, родной, самый лучший на свете дедушка.

Моё присутствие — личный сюрприз. Моя просьба о прощении — без слов.

Усилившийся гул, предвещает появление бойцов. Я радостно подскакиваю на месте, заметив Лёшку и трёх широкоплечих парней в чёрном — это его секунданты. Дальше — один из тренеров, его я помню, а напротив, видимо, катмен. Делаю глубокий вдох, замечая мужчину с заложенными за спиной руками. Жаркая волна спускается по спине, когда команда Лёши замирает у входа в октагон, воздух в моих лёгких превращается в битое стекло.

Вместо сгорбленной фигуры дедушки на свет выходитон.

Время не просто замедляется — оно застывает липкой смолой.

Матвей. Андреевич. Аристов.

Все та же пружинистая, хищная походка, которую я узнаю среди миллиона. Каждый его шаг — ионизирующий импульс, лишающий меня самой жизни. Чёрная футболка с логотипом команды подчёркивает каждый мускул, каждую линию тела, которую я когда-то изучила губами наизусть. Лицо заострилось, стало суровее — из него вытравили всю мягкость, с которой он когда-то

смотрел на меня.

Пульс бьёт в виски тяжёлым молотом.

Это невозможно. Где дедушка? Почему вместо него — мой персональный энергоблок под номером четыре?

Господи, были же знаки… Клатч, розарий, весь этот день, пропитанный воспоминаниями, о которых я запрещала себе думать несколько последних лет. Вселенная весь день отвешивала мне подзатыльники, а я, идиотка, надеялась на чудо?

Матвей вскидывает голову, оглядывая трибуны. И я мгновенно мечтаю слиться с обшивкой кресла, стать такой же безжизненной, как кожа этих несчастных телят. Вжимаюсь в сиденье с такой силой, будто могу просочиться сквозь него в глубь металического каркаса. Дыхание сбившееся, на дне желудка сжимается узлом, ноги дрожат ему в такт моей усилившейся тахикардии. Почему именно сейчас, когда я только научилась жить счастливо и без него?

Хвала всем богам октагона! Мой личный «энергоблок» отворачивается и, сделав несколько шагов, замирает у самой сетки, проверяя экипировку Лёши. Этой заминки едва хватает на перегруппировку. В его движениях столько уверенной, спокойной силы, что перед глазами начинает плыть мир в зыбкой дымке. А потом, словно почувствовав мой лихорадочный импульс, Аристов медленно оборачивается как раз в тот момент, когда Шон, приобняв, шепчет:

— Где твой дедушка, детка, он не приехал?

Моё бедное сердце, кажется, сейчас взорвётся от безошибочно врезавшегося в меня взгляда цвета раскалённого, почти чёрного шоколада. Помню, как в «прошлой жизни» смущённо смеялась от его слов о чуйке на моё присутствие, — он меня своей кожей чувствовал. Сейчас наличие такой его способности смеха и радости не вызывает.

В VIP-зоне полумрак. Я скрыта за ширмой из гостей и дорогим лоском своего наряда, но для Матвея этих преград не существует. Его взгляд сканирует ряды, как прицел снайпера, и останавливается на мне.

Бах… Бах… Ба-бах…

Разрыв.

Внутренняя птица-колибри, которую я считала мёртвой, внезапно совершает судорожный взмах крыльями, возвещая о чудесном, блин, воскрешении.

Мужские пальцы, сжимающие край сетки, белеют, будто он готов вырвать стальные прутья из каркаса октагона.

Надеюсь, он не мою шею сейчас представляет.

Весь его облик кричит о ярости и боли, которую я ему причинила, запачкав нашу общую жизнь враньём. Желание задушить было бы вполне логичным.

В отличие от оживившихся мужчин и их спутниц по правую от меня руку, он смотрит на меня не как на «украшение» Шона. Он видит женщину, которая его предала. Взгляд Аристова на мгновение смещается в сторону Шона, испепеляя его ледяной ненавистью. Матвей клеймит его как чужака, посмевшего прикоснуться к его собственности.

Знал бы Аристов, как долго я приходила в себя после нашего с ним разрыва, как тяжело было перевернуть эту страницу. И вот опять он…

Между нами всего несколько метров, а пропасть — в один високосный оборот лжи.

Шон восторженно кричит мне на ухо, поглаживая по колену, но я не чувствую его рук. Вижу только, как желваки на лице Матвея перекатываются под кожей, глаза темнеют, достигая критических ста процентов горечи. Он кривит губы в жёсткой усмешке.

Было время — мы понимали друг друга без слов.