Ярость
Шрифт:
– Но все же...
– Смысл в том, что Россия выходит из болезни. И заново осматривает себя, что у нее в порядке, а что нужно подтянуть. Вам, как увильнувшему от армии и уже отмазавшему от армии своего сына... Возражаете? Василь Павлович, после этой пресс-конференции раздай господам из прессы заключения врачей... да-да, как фальшивое, так и истинное... Так вот, вам, повторяю, как увильнувшему от армии и отмазавшему от нее своего сына, хотелось бы, чтобы наша армия перестала существовать! Что ж, благое дело. Но сперва пусть уничтожат свои армии те, на чьих землях не побывали захватчики,
– Господин президент, – задал вопрос корреспондент четвертого канала, – а что вы скажете о... скажем так, о исламизации России? Правда ли то, что вы намерены превратить Россию в исламское государство?
По рядам пронесся взволнованный шумок. Блицы заполыхали чаще, стремясь запечатлеть каждый миг, когда президент произнесет роковые слова.
Кречет широко и чистосердечно улыбнулся:
– Что за чушь? Я ведь не князь Владимир!
– Но только в Москве сейчас начата постройка десяти крупных мечетей...
Кречет развел руками:
– А как же права человека? В той же Москве, о которой вы говорите, живет около миллиона мусульман. Если не больше. Но православных церквей – несколько сотен, а мечеть – одна. Странное у вас понятие о справедливости!
Блицы щелкали, в наступившую заминку вклинился корреспондент с сильным западным акцентом:
– Господин президент... но, как бы выразиться поделикатнее... православная церковь в России всегда пользовалась сильной поддержкой государства. Как при царях, так и, негласно, при Советской власти. Если дать исламу свободу...
– Вы сами и ответили, – сказал Кречет. – Да, эта чужая вера, принесенная на штыках... пусть на мечах и копьях из Византии, так и не прижилась на Руси. Ее поддерживали князья, всюду строя церкви и насильно загоняя туда народ, затем – цари, а потом – генсеки. Сейчас же – впервые! – я просто даю всем равные права. Я не насаждаю ислам, как вы пытаетесь представить. Я просто даю людям возможность выбирать. И это при том, что православие укоренилось даже в головах тех, кто почему-то считает себя интеллигентами. Ну, вы же знаете, есть люди, которые причисляют себя к интеллигенции только потому, что получили высшее образование?
Один из людей Кречета, замешавшись в толпу корреспондентов, поскользнулся и локтем выбил из руки одного западного массмедика телекамеру. Раскрыл рот, чтобы извиниться, но тот молниеносным движением подхватил телекамеру на лету, тут же поймал Кречета в видоискатель. Проделал так виртуозно и четко, без единого лишнего движения и с такой молниеносной реакцией, что уровень подготовки высветился словно крупными буквами на дисплее.
Корреспондент не сдавался, словно несмотря ни на что, должен был получить ответ на другой поставленный вопрос:
– Господин президент, ответьте еще раз... Вы же понимаете, как это важно. Для России и для всего мира. Когда в 85-м были провозглашены гласность и свобода выбора, то проницательным людям стало ясно, что Советская власть рухнет. Ее не надо свергать, просто выберут другую форму правления. Советская власть держалась на подавлении оппонентов...
Кречет
– Вы снова ответили.
– Вы хотите сказать...
– Я уже сказал, – отрубил Кречет. – У нас свобода вероисповедания! Если народ выберет ислам, то кто мы, чтобы идти против? У нас демократия или нет? Мнение народа – закон или не закон?
Я ощутил, как все нервы мои слетаются в тугой ком. Страшные слова произнесены. До этого были только намеки, а сейчас Кречет сказал ясно, что силой поддерживать церковь не будет. Конечно, ислам – это не сникерсы, не компьютеры и другие западные товары, но сама церковь так за сотни лет безмятежности одряхлела, что рассыплется от любого ветра...
Я видел, как этот корреспондент, явно с военной выправкой, бросил одно единственное слово в микрофон, встроенный в телекамеру. Одно-единственное. Но, по тому как сложил губы, как напряглось лицо, каким прицельным стал взгляд, словно уже смотрел в оптический прицел, я с холодком понял, что это за слово.
Моторы самолета гудели тяжело, натужно, но ровно. В салоне ровными рядами сидели коммандос. Савельевский себя считал крепким мужиком, но сейчас было гадко от осознания своей неполноценности. Ребята все как из металла, рослые и широкие, морды здоровые, на молоке да витаминах, такой двинет кулаком – мокрое пятно останется. А такой не просто двинет, их там учат приемам рукопашного боя, так что десяток себе подобных мордоворотов завалит, не вспотеет. И сейчас вот в бронекостюме с головы до ног, даже морду прозрачным щитком как водолаз закроет. Петр клянется, что этому стеклышку даже бронебойный снаряд хоть бы хны. Оружием обвешан, как цыган крадеными ложками, у каждого третьего портативный гранатомет с двумя десятками самонаводящихся ракет. Петр рассказывал про такие, что в каждой по компьютеру – на что гады деньги выбрасывают! – чтобы сама гонялась за целью, ни одна не промахнется...
Они сидели в самолете ровными рядами: одинаковые, литые, откормленные, налитые здоровой уверенной силой. Хана Кречету, подумал он сочувствующе. Как ни храбр генерал, но этот отряд целую армию сметет, а сами и не поцарапаются.
Из салона один из десантников что-то крикнул Рэмбоку. Командир уловил знакомое имя «Гавейн». Когда Рэмбок ответил, командир поинтересовался:
– Это тебя назвали Гавейном? Или почудилось?
Рэмбок весело улыбнулся:
– Дед мой был чудак... Старые книги читал. Знал даже легенды о короле Артуре и его рыцарях. Он настоял, чтобы отец назвал меня Гавейном. Это один из рыцарей короля Артура.
– Я знаю, – кивнул командир. – Я тоже читал, потому и удивился.
Рэмбок вскинул брови, с сомнением оглядел командира:
– Ничего не путаешь? Мне кажется, даже у нас в Америке о Гавейне знал только мой дед. Во всяком случае, с кем бы я ни разговаривал, никто не мог сказать, кто такой Гавейн. Дед рассказывал, что когда раненый Гавейн был прижат к краю пропасти свирепым великаном, то он, истекая кровью, ухватился за него и вместе с ним бросился в пропасть. В память о нем, меня и назвали Гавейном. А Рэмбок – это кличка.