Водяной
Шрифт:
Но некоторые… некоторые искали тайных знаний, находили их и как правило использовали, чтобы сотворить всякую непотребную хрень, что-то противозаконное или попытаться захватить власть над миром.
Но на кой хрен всяких придуркам власть над миром? Что вообще делать с этой властью, стесняюсь спросить?
Такие люди были похожи на детей, нашедших на поле боя заряженный гранатомёт. Они не понимали, что держат в руках, но очень хотели нажать на спуск.
Глава 9. Колдухинское
В годы Российский империи существовала инквизиция, она не жгла ведьм, во всяком случае, не особо активно. Зато гоняла магических сущностей и тех, кто на них покушался. Всем раздавала на орехи. Всяких искателей тайн и сектантов они тоже к ногтю прижимали.
Революция инквизицию, как явление буржуазное и с иностранным влиянием, прогнала.
В моменте возник вакуум власти. Плюс Гражданская война и бардак.
При Сталине функцию контроля нечисти, которая и так забилась во все щели и не отсвечивала (если вы думаете, что расстрел или двадцать лет лагерей не пугают двоедушника, то вы сильно заблуждаетесь), поручили МГБ, а потом КГБ. Именно на это я толсто намекал тем двоим, но они мои словесные выпады никак не прокомментировали.
То есть, по факту я не знал, понимают ли они, что я двоедушник или нет? Тут материя тонкая, потому что существовало правило «маскарада», принцип маскировки, святая (и наказуемая за нарушение) обязанность сохранять тайну своей природы. Ни в коем случае не разглашать её перед простыми людьми даже при угрозе собственной жизни.
А потому как понять, простые они люди, посвящённые ли они?
При Ельцине КГБ распустили, как итальянский костюм на тряпки, его поделили на разные органы и подразделения: ФСО, СВР, Контрразведка, ФСБ, ПВ.
Органы ждали долгие и не особенно полезные разделения и слияния, преобразования и реформы, как правило продиктованные внутренней борьбой за власть. Но куда делось или во что преобразовалось «восьмое управление», которое занималось нами, не-людьми? Двоедушникам про такое никто не сказал. Не было у нас официального органа или способа нас уведомить. В газете никто объявление не печатал.
В принципе, я так и готов жить, в святом неведении, не больно-то мне оно и надо.
С другой стороны, если какие-то придурки хотят стать колдунами и сверхсуществами, причём не абы где, а тут в Колдухине, куда жаловаться?
Почта была почти вся роздана. Наконец-то вышло солнце, стало ощутимо теплее, словно и не было никакой утренней промозглости. Видимо кто-то сверху помиловал жителей краснодарского края и решил продлить подписку на летнее тепло. Я выехал на окраину и увидел то, что искал, самую высокую точку в округе. Небольшой пригорок, на котором виднелись руины. Когда-то здесь стояла церковь, но теперь от неё остался лишь побитый остов. Мощные кирпичные стены, изъеденные временем и ветром, щербатые, как челюсти старика со следами ударов.
Баба Нюра говорила, что когда тут были бои, возле церкви
Теперь этот избитый ударами остов, да таящая человеческая память — всё, что осталось.
Я прислонил велосипед к остаткам стены и полез наверх. Кирпичи были холодными и шершавыми, пальцы цеплялись за неровности. Я без труда забрался на широкую кирпичную стену и встал во весь рост. Ветер тут же ударил в лицо, принеся с собой запах воды и мокрой земли.
С высоты посёлок лежал как на ладони. Вот основная часть, с почтой, администрацией и десятком жилых домов. В стороне пара хуторов, по три-четыре двора, уже почти слившихся с лесом. Дом Культуры, который я отсюда отлично видел, был пуст и заброшен. Окна заколочены, крыша покрыта рисунками ржавчины. Центр местной цивилизации пал.
А за озером, на другом берегу, раскинулось то самое серое пятно. Кирпичный завод. Отсюда он выглядел как мёртвый город, брошенное поселение из постапокалиптического фильма. Развалины цехов, остовы каких-то конструкций, трубы, устремлённые в серое небо, как пальцы утопленника.
А ведь когда-то этот завод был сердцем Колдухина. Он давал сотни рабочих мест, он создавал то, что сейчас модно называть «экономической активностью». Вокруг него кипела жизнь. Были совхозные сады, чьи остатки я видел по дороге. Был виноградник, от которого остались лишь гнилые столбы. Были поля, которые и теперь возделывают, но делает это техника из других сёл. А иные и просто заросли бурьяном.
Тут раньше явно буйным цветом цвела жизнь.
А что сейчас? Даже отсюда завод — это мрачное, депрессивное место. Артефакт эпохе, которая ушла в небытие, оставив только мрачные памятники самой себе.
Но ведь завод не совсем брошенный. Там, в его гниющих внутренностях, как клопы в старом диване, завелись сектанты. Почему? Почему именно здесь? И двоедушник этот в кустах… И странные выстрелы … В жизни ведь не бывает случайностей. Всё взаимосвязано. Каждое событие — это ниточка, которая тянется к другим, сплетаясь в единый узор. И я чувствовал, что стою прямо в центре этого узора, только пока не вижу его целиком. Дурак ли я?
Ладно. Хватит думать. Думать можно вечно. Нужно что-то делать. Понемногу менять ситуацию.
Я спрыгнул со стены, легко приземлившись на влажную траву. Сел на велосипед, и его колеса заскрипели, увозя меня прочь от руин. Предпоследнее письмо в сумке, налоговое уведомление на имя некой Тамары, вело меня на крошечную, оторванную от остального посёлка, улицу с ироничным названием Желанная. Она находилась на отшибе, за замусоренной, заросшей посадкой, отделявшей её от остального села.
Продравшись по тропинке через кусты, я выехал на поляну. Посреди неё чернел фундамент сгоревшего дома. По сути тут начиналась улица, вернее она когда-то начиналась, а теперь дома нет.