Водяной
Шрифт:
— Мария Антоновна, а что это за машина? Это у нас, у отделения, получается, есть служебная машина?
Я тут же вспомнил что у меня есть водительские права. Объективно у меня и навыки вождения были, хотя в своей прошлой жизни в Лобне я не садился за руль больше двадцати лет, всё же возраст штука упрямая. Однако сейчас-то тело молодое. Тело молодое и дело молодое.
— Ты чего удумал? — насупилась баба Маша. — У тебя есть исправный велосипед. На кой тебе цельный тарантас?
— Я пока что просто спрашиваю. Чего он тут стоит?
— Стоит… Стоять-то
В моей голове мгновенно созрел план. Транспорт. В такой местности машина, да ещё и с официальной раскраской, — это не только средство передвижения, но и хорошая маскировка. Она не будет привлекать внимания ни местных, ни органов власти. Кому нахрен нужна почтовая машина? Серая трудяга муниципальных служб.
— А как бы её… купить? Документы на неё где?
— Вадимка, ты чего тут придумал? Она — недвижимость! Вросла в землю, ждём, пока насквозь вырастёт и всё! Она ездить не будет, разве что если в неё коня запрячь и то, сначала придётся её от травы оторвать.
— А Вы подумайте, — я решил зайти, с другой стороны, включив всю свою житейскую хитрость. — Вы же, Мария Антоновна, боитесь, что я сбегу?
Она посмотрела на меня долго, с какой-то бабьей тоской.
— Боюсь, — честно призналась она. — Как мой второй муж сбежал. Утром за хлебом пошёл — и до сих пор идёт.
— Вот! А если у меня будет такая машина, то я что буду делать? Я буду её чинить! Я буду торчать возле неё днями и ночами. Это же привяжет меня к Колдухину намертво. По крайней мере, на то время, что нужно для её починки. Месяц, два, полгода… А там, глядишь, и привыкну.
На её лице отразилась работа мысли. Она явно считала меня городским дурачком, который не понимает, во что ввязывается. С другой стороны, про состояние машины знала лучше меня. И теперь она искренне думала, что перехитрит меня.
— А и то верно… — она сощурилась. — Позвоню-ка я Зинке из бухгалтерии. Она как раз твои трудовые документы оформляет. Пущай и купчую на тебя оформят по остаточной стоимости. Ты с этой развалиной застрянешь тут почитай — на годы. Все лучше, чем твои наркотики.
— Я не наркоман, — произнес я с усталым вздохом.
— Вот и договорились. Ремонт лучше наркотиков, Вадимка! Хотя по деньгам то на то и выходит.
Я закряхтел.
— А пока бери в качестве служебного транспорта велосипед. Проверенный железный конь, — подвела итог моя пожилая начальница.
— Хорошо. И это… если Вы не против, я после развоза почты личными делами займусь? Дом в порядок привести надо. Огород, всё такое. Там работы на неделю, если одной только паутиной заниматься.
— Валяй, Вадимка, валяй, — благосклонно махнула она рукой. — Вливайся
Я вышел на улицу. Накинул синий халат поверх свитера. Сел на старенький «Урал», тот самый, который сам же вчера и привез. Сумка с письмами тяжело оттягивала плечо. Полы формы, больше напоминавшей больничную пижаму, развевались на ветру. Ветер дул с озера — влажный, щедрый на запахи гниющей листвы и воды.
Моя стихия! Вода — это основа жизни, между прочим.
Я нажал на педали, и велосипед, легкомысленно поскрипывая, покатил меня вглубь поселка Колдухин — навстречу его тайнам, его сектантам и его мёртвым домам.
Развозка почты в Колдухине была сродни медитации.
Скрипучий «Урал» катился по едва-едва асфальтированной улице, которая легко превращалась в укатанную грунтовку, кое-где изобиловавшую дырками словно от миномётного обстрела.
Мир для меня, молодого почтальона в это время сужался до этого нехитрого ритуала. Брезентовая сумка тяжело оттягивала плечо, пахла старой кожей и типографской краской. Я крутил педали, и новое тело радовалось движению, а древняя душа наблюдала и привыкала к местности.
Мне ещё предстояло решить, останусь ли я тут, как от меня хотел волчок или плюну и перееду. Так-то волчок мне не начальник, а только бессловесный советчик. Могу послушать, могу и проигнорировать.
Местные жители, по большей части, были копиями Марии Антоновны разной степени сохранности. Старушки. Они выходили на стук в калитку, забирали газету или письмо, внимательно меня разглядывали, задавали стандартный набор вопросов: «Чей будешь?», «Откуда такой взялся?», «Надолго ли к нам?». Я отвечал кратко и туманно, что было вполне в духе деревенского этикета — чужак должен быть загадочным, чтобы было что обсудить на лавочках.
Одна из них, баба Нюра, сухонькая, хитренькая, похожая на печёное яблоко, вцепилась в меня мёртвой хваткой. Затащила в дом, пахнущий свежим хлебом и валерьянкой, и не отпустила, пока я не съел тарелку наваристого борща, от которого шёл такой пар, что запотели стекла на кухне. Она смотрела, как я ем, подперев щёку кулачком, и её выцветшие глаза светились каким-то тихим, всепрощающим светом.
В этом взгляде была вся соль земли, вся мудрость поколений, видевших и голод, и войну, и разруху, и редкие проблески счастья. Я ел её борщ и чувствовал, как эта простая, честная еда заземляет меня, привязывает к этому месту сильнее, чем любые документы и прописки.
Пожалуй, баба Нюра даже в своём возрасте способна найти путь к сердцу мужчины. Её борщ был произведением кулинарных искусств. Настоящий шедевр вкуса.
Но, объезжая петляющие улочки, знакомясь с географией и демографией вымирающего села, я не мог отделаться от навязчивой мысли. Сектанты. Это слово, брошенное Марией Антоновной, впилось в мозг, как заноза.
В моей долгой жизни я повидал немало культов и сект. Большинство из них были безобидными сборищами чудаков, ищущих простой ответ на сложные вопросы.