Вероломство
Шрифт:
И увезла с собой Камни Юпитера. Нельзя забывать об этом. Может быть, это еще одна связь?
«Мы были друзьями с вашим отцом, и, поверьте, я знаю: он гордился бы вами».
Бессмыслица! Разве могли Стивен Блэкберн и такой человек, как Жан-Поль Жерар, быть друзьями?
Вот так, прямо в лоб, и собиралась спросить Ребекка Томаса Блэкберна.
Она завернула остатки завтрака и пошла за дедом.
Дежурный библиотекарь сказал, что он уже ушел.
— Но вы еще можете его догнать, — добавила она.
— Он не сказал, куда идет?
— Нет. За ним зашел приятель.
Слоан.
— Высокий, темноволосый, приятной наружности?
—
— Бог мой!
Ребекка побежала за ними.
Солнце, пробившись сквозь пелену облаков, сверкало на омытой дождем лужайке перед Массачусетским Государственным Домом. Томас сжимал в левой руке зонт, используя его как трость. Глядя на Жана-Поля, он не мог не отметить, что время и войны сделали свое дело — в этом потрепанном жизнью, старом, грубом человеке не осталось ничего от беззаботного, презиравшего опасность молодого гонщика, каким он был тридцать лет назад. Томасу нелегко было смотреть на человека, испытавшего столько страданий, и притом зряшных, сколько выпало на долю этого несгибаемого француза. Но до сих пор в мягких карих глазах Жерара угадывалось что-то от Гизелы, а также в его чувственных губах, и Томас пытался понять, осталась ли в этих глазах хоть малая толика надежды после суровых жизненных коллизий.
«Я хочу, чтобы он был счастлив, Томас, — говорила Гизела, — это все, чего я хочу».
Она так гордилась своим единственным сыном. И тем не менее она — Томас так и не мог понять, почему, — упорствовала в своем нежелании официально признать его своим сыном, объясняя это тем, что Жан-Поль предпочитает окутывать себя покровом тайны, делать вид, будто он появился ниоткуда, и давать возможность людям — особенно женщинам — строить догадки о своем происхождении. Это было частью его загадочного образа: то, что он — незаконнорожденный сын венгерской аристократки из числа перемещенных лиц. Это обстоятельство придавало романтическую окраску образу бесстрашного гонщика. И лишь только после того, как оба они исчезли, удалились — Гизела в могилу, а Жан-Поль в Сиди-бель-Аббес как беглец в Иностранный Легион, — только тогда Томас начал понимать, что Жан-Поль, видимо, защищал мать, а не иначе. Ибо если бы популярный молодой гонщик признался, что он сын Гизелы, то это привлекло бы к ее особе повышенный интерес, которого она не перенесла бы.
— Ты теперь совсем старик, — не без удовлетворения заметил Жан-Поль. — Небось, уже чуешь запах кладбищенской землицы?
— Не думаю, что я так стар, как ты, Жан-Поль. Жизнь у тебя была, по всей видимости, нелегкая. Мне жаль, — мягко добавил он. — Гизела этого не хотела.
— Мне не нужно твоей жалости, старик.
— Считай это замечанием по ходу, вовсе не жалостью. — Томас чувствовал усталость, поэтому тяжело опирался на старый, видавший виды зонтик. — Так она не собирается отдавать тебе камни?
Глаза Жана Поля — такие подозрительные, а некогда полные жажды жизни, огня доверия — сузились, пока он обдумывал вопрос Томаса.
— Я даже не виделся с ней.
— Я тебе не верю, Жан-Поль, — спокойно произнес Томас, адресовав ему слабую, полную сочувствия улыбку. — Ты никогда не умел лгать. Может быть, если бы ты признал это много-много лет назад, то избавил бы себя — и других — от ненужных мучений.
— А ты? Подумай, от скольких мучений избавился бы ты если бы бросился в Средиземное море вместо Гизелы!
Томас внимательно посмотрел на него.
— Ты прав.
Жан-Поль сжал кулаки.
— Мне нужны Камни Юпитера, так и знай старик. Больше
— Ты ее не одолеешь. И тебе первому это известно.
— Я не собираюсь одолевать ее.
— Играешь с огнем, Жан-Поль, — сказал Томас обманчиво мягким тоном. Он редко говорил так серьезно. — Ты играл с огнем тридцать лет назад и обжегся, и вот опять повторяешь ошибку. Господи, пора, наконец, забыть об этих камнях и жить так, словно их никогда не существовало.
Француз шумно вздохнул не спуская глаз с Томаса, и предпринял новый заход, изменив тактику:
— Абигейл сказала, что их у нее нет.
Томас пожал плечами:
— Возможно, она говорит правду.
— Нет, — тихо проговорил Жан-Поль. — Ей неведомо, что такое правда. Однако я пришел к тебе не за тем, чтобы получить твое одобрение моих поступков. Я знаю, что Джед Слоан в Бостоне, и твоя внучка тоже. Скажи им, чтобы убирались с моей дороги. И ты убирайся. Дай сделать то, что я задумал.
— Ах, Жан-Поль ... — вздохнул Томас, уступая. Он протянул руку своему более юному собеседнику, но Жерар отошел в сторону, словно убоявшись дружеского жеста. — Я совершил немало страшных ошибок. Я вел себя самонадеянно и глупо, но как и ты, я никогда не думал, что мои решения будут иметь столь негативные последствия. Жан-Поль, не повторяй моих промахов.
— Возвращайся к своим книгам, старик. Я все сказал.
— Если понадобится, я сумею тебя остановить, — негромко произнес Томас.
Француз расхохотался, и в наждачном, надтреснутом смехе послышалась не угроза, а, скорее годы страданий.
— Попробуйте, месье Блэкберн. Вперед.
Оставив Томаса на тротуаре перед Государственным Домом, Жан-Поль заковылял через Бикон-стрит в сторону Бостон-Коммон, где исчез в тени, поскольку облака опять скрыли солнце. Его маниакальный смех, казалось, все еще доносился из-за деревьев. На щеки и нос Томаса упали первые капли дождя. Он хотел было раскрыть зонтик, но почувствовал, что без опоры будет трудно: дрожали коленки. Дождь усиливался, а идти, не опираясь на зонт, он не мог. Взвесив ситуацию, Томас в конце концов зашагал к Государственному Дому, к той стене, на которой висел портрет Элизы Блэкберн работы Гилберта Стюарта. Взгляд ее был такой же, что и у Ребекки. Изучая лицо Элизы, Томас почувствовал, как утомились и начали слезиться глаза.
— Прости, Элиза, — хрипло проговорил он, — я превратил имя Блэкбернов в черт знает что.
Ему почудилось, что знаменитая прародительница улыбнулась ему и сказала: «Все к лучшему, сын мой». Но, он знал, что этого, конечно же, не может быть. Это были всего лишь слова какие ему хотелось бы услышать, хотя бы от кого-нибудь, но никто никогда не скажет их ему.
Дыхание у Жана-Поля совершенно сбилось, когда он наконец добрался до станции метро «Парк-стрит» на Тремонт, близ Бостон-Коммон. Он едва волочил ноги, запыхался, был недоволен собой. В бытность свою в Иностранном Легионе марш-бросок в десять миль он совершал без всякого труда, причем на хребте была поклажа в два пуда, а всякую свободную минуту, днем и ночью, он крепко выпивал, и несмотря на это, наутро мог разглядеть паука за полмили. Солдаты завидовали его необычайно острому зрению, благодаря которому он прослыл лучшим стрелком батальона. Даже после пятилетнего заточения в лагере для военнопленных, недоедания, авитаминоза, побоев, зрение у него осталось на зависть многим, хотя и не такое, как прежде.