Упади семь раз
Шрифт:
Где-то после первых пятнадцати минут я потеряла терпение. Анька загоняла Дильмурата до пота, добиваясь одной ей понятной настройки адского агрегата. По мне, так всё звучало одинаково – все пробные строчки песен и бесконечные «раз-два-три, сорок пять, восемьдесят девять» в разные микрофоны. Слава богу, принесли заиндевевший графинчик с водкой.
Надька полулежала на диване, листая толстенный каталог песен «по исполнителям». Наконец Анька, отстроив три микрофона, отпустила парня. Наскоро пролистав каталог «по названиям», Андре выбрала
Я знаю разную Андре. Порой она бывает невыносимой. Несносной. Дурацки хихикая, говорит колкости. Косит под «дурочку-блондинку». Иногда она человечище. Гуманоид, по её собственному выражению. Поющую её я тоже знаю, бывала на концертах. Но тот вечер в караоке-баре я не забуду никогда.
Русское, по-настоящему грудное пение заполнило собой всю комнатку. Андре, стоя к нам спиной, жестикулировала, склонялась и выпрямлялась как ракита, выдавая неимоверные по силе и красоте звуки. Откуда в ней это? Я всегда любила исполнение Зыкиной, хотя и Екатерина Шаврина спела про озера отлично. Вот уж не думала, что можно ещё лучше…
На экране плазменной панели бежали строчки, закрашивая синим уже пропетые слова. Я как завороженная, неотрывно, до боли всматривалась в спину Андре.
Повернувшись к нам, Анька приоткрыла глаза, улыбнулась и выдала ещё более мощную ноту, вдруг почти шёпотом пропела: «И радуюсь с тобой». Затем взмахнула микрофоном в бутафорско-клоунадном поклоне. Мы с Надькой потрясённо молчали. Я поняла, что увидела, вернее, услышала настоящую Андре. Ту, которая своим лёгким отсветом лишь чуток согрела песню «Изумруд».
– Я же обещала, что скучно не будет, – засмеялась Анька, глядя на наши ошарашенные лица, и тут же, пролистав каталог, выбрала следующую песню.
Нет, я многое могу понять. Даже Сару Моисеевну порой понимаю. Но вот когда Андре запела голосом Беллы Гринёвой её известнейшую песню «ноль-в-ноль», безошибочно копируя горловые переливы, но слегка утрируя, совсем чуть-чуть пережимая в некоторых местах, мы с Надькой начали ржать как сумасшедшие. И я уже не понимала, то ли это Белла Фаризовна над собой подтрунивает, то ли моя подруга поёт её голосом. Но ведь это невозможно! У Аньки и Беллы всё разное, всё. Голос, возраст, манеры! От хохота у нас текли слёзы, а Анька, наоборот, была нарочито серьёзна. У неё даже пластика изменилась. Никогда не подозревала у Андре талант пересмешника. Или это – просто талант?
Закончив петь, Анька вручила микрофон сопротивляющейся Надьке. Та, пококетничав для вида, затянула нашу любимую, про гроздья акации, белые и душистые. Пела Надька отвратительно: не попадала в ритм и ноты. Анька, дурачась, слегка помогала ей во второй микрофон, снова натянув маску легкомысленной блондинки.
Но вот теперь-то меня не одурачить. Я по-новому посмотрела на Андре.
Я видела незнакомку сегодня утром, на записи в студии: сдержанно-строгую и целеустремлённую, требовательно-властную
Мы распивали шампанское неподалёку отсюда из пластиковых стаканчиков, смеясь над глупыми шутками. Анька дурачилась и дурачила. Но вот понимает ли сама Андре, насколько она талантлива? Что достойна большего, чем её хиты? Вернее, что может большее?
Анька, увидев мой сосредоточенный взгляд, улыбнулась с лёгкой грустинкой в уголках губ. Понимает, всё она понимает – показалось мне.
– Лейк, теперь твоя очередь. Я ведь никогда не слышала, как ты поёшь. – Анька, подлив себе абсента, а мне водки, протянула микрофон.
Полная катастрофа. Я же не умею петь абсолютно! Мимо нот – это именно про меня. Со внутренним слухом у меня всегда было хорошо. Слышу похожесть мелодий и песен – народ удивляется. Но петь… Потому, наверное, с китайским разговорным мне было сложно: никогда не получалось воспроизвести нисходяще-восходящий тон.
Ох, как не хочется позориться. Когда я пробовала петь, меня всегда просили заткнуться. И, что хуже, я сама, послушав себя один раз в записи, пришла в ужас. Не рак ушей – нет, всё фатальнее. Выстрел в рот – тому, кто извлекает такие звуки. Чтобы мозги по стенке – и вечное молчание.
– Девчонки, а давайте лучше втроём споем что-нибудь? – я отчаянно пыталась выкрутиться.
Как ни странно, на бэк-вокале подвывая подругам, я была даже терпима. Или подруги мужественно терпели меня?
В какой-то момент мы с Надькой заткнулись, прося спеть ту или эту песню по очереди. Анька сопротивлялась. Говорила, что это неправильно, но мы практически заставляли петь её снова и снова. Я парила в удивительно-добродушном настроении, впервые забыв все ужасы с трупами и несчастиями последнего времени.
– Слушай, Анют, а спой нам «Калину-ягоду»… – Надька глотнула коньяка из пузатого бокала.
– Угу, скажи ещё «Изумруд». Нет, я свои песни в караоке не пою ни-ког-да. Извини, вот такая у меня запара, – Анька, погрустнев, рассматривала светло-зелёную жидкость в фужере на просвет.
– Почему?
– Это же как в анекдоте про гинеколога и слесаря: вы приходите с работы, а вокруг вас станки, станки, станки…
– Ань, а «Небо Брайтона» можешь? Которую Шармила поёт? – У меня заплетался язык то ли от водки, то ли от эйфории.
Когда Андре начала петь, я выпала в осадок. Она ещё и в роковой манере может? Нет, Анька не копировала Шармилу, пела иначе, только я поняла, что и её моя талантливая подруга легко могла бы «сделать в ноль».
После лёгкого стука открылась дверь, впустив к нам официантку с подносом и… звуки «Неба Брайтона» из соседней комнаты.
– Сырное ассорти, фрукты, жюльены… Ничего не забыла? – официантка с восторгом смотрела только на Аньку. – Знаете, мы уже давно так не веселились с ребятами – клиенты из соседней с вашей комнаты поют вслед за вами все те же песни. Мадемуазель Андре, вы не дадите мне автограф?