Содержание
Шрифт:
компанию – лжи, клеветы. И меня удивляет, что музыканты
очень хорошие – я не понимаю, они что – не слышали музыки
Локшина, не понимают, не хотят слышать? Они её не только не
слушают, они делают всё от них возможное во всех филармониях
всего мира [чтобы музыка Локшина не звучала]. Когда речь идёт
о Локшине – они говорят то, что говорит эта Вера. Понимаете?
Это вот как клевета в «Севильском цирюльнике». Клевета
сначала тихо, потихоньку
дальше и дальше. И вот это всё по всему свету и потом, как
бомба разрывает. И вот эту бомбу она разорвала, вот написав вот
эту статью в газете. Статья, которая написана как бы мужской
рукой – я бы сказала. И это я ощутила, как пощёчину лично себе,
потому что я этого человека [Локшина] знала больше 40 лет и я
ему говорила всё, что я думаю, и я знаю его мнение по поводу
этого режима. Естественно, как интеллигентный человек мог
воспринимать этот террористический режим – однозначно ведь
это. И она [Прохорова] уже боролась не с Локшиным, потому что
его 15 лет не было в живых. Значит, она продолжает борьбу с его
музыкой, она сделала это перед тем, как должен был исполняться
его Реквием. То есть она хотела помешать его исполнению. Я не
знаю, как можно назвать такой поступок. Я просто не нахожу
слов.
Вот, пока Локшин был жив, и эти слухи циркулировали только в
кулуарах. И в основном, сначала только музыканты [поверили
Прохоровой], потом это перешло в университетские круги, потом
за границу постепенно. И вот, когда у него были трудности с
исполнениями – я считаю, что просто он не умел ходить, не умел
просить. И вот, пока Баршай играл – всё исполнялось. И это то,
что он писал для камерного оркестра. А когда он писал для
большого оркестра – ведь это же просто невозможно понять,
невозможно это принять, есть сочинения, которые ни разу не
исполнялись. Есть сочинения, которые даже не опубликованы.
Значит, никто и не может их исполнить. А ведь у него каждое
сочинение – это шедевр. Это любой музыкант может сказать, тот,
кто умеет слушать. Да и после смерти Александра Лазаревича,
по-моему, Татьяна Борисовна – его вдова – обратилась к
Рождественскому (или сын, я не помню уж кто) и попросили
исполнить сочинение Локшина. И вдруг он отвечает: «Вы мне
сначала представьте справку из КГБ, что он там не работает». Вы
знаете, ну как можно на это реагировать? Я просто не знаю, как.
Значит, человек – очень хорошо исполнял его [Локшина] музыку,
и он «Киплинга» [т.е. 3-ю симфонию Локшина] исполнял в
Лондоне (кстати, Александра
премьеру). Он потом и Четвёртую симфонию играл, ещё играл и
очень хорошо играл. И вдруг вот такая ещё пощёчина.
Понимаете, то, что госпожа Прохорова пишет в статье – это
настолько всё придумано и лживо…
Что я вам могу еще сказать насчет Вольпина?
Вот моя знакомая – она журналистка. Она сочинения Вольпина
читала в рукописях, даже ещё в 60-х годах. Они всё время
циркулировали. И поскольку она журналистка – она иногда была
в профкоме литераторов. И вот она говорит, каждый раз, когда
туда приходил Вольпин – литераторы разбегались. Потому что
они боялись с ним разговаривать, потому что он всегда открыто
все вещи называл своими именами, и все боялись быть
соучастниками. И поэтому известно было – вот он пришёл, и все
куда-то исчезали. Видимо, Александр Лазаревич имел несчастье
познакомиться и с Верой, и с Вольпиным в то время, когда за
ними следили. Кстати, у Веры Прохоровой вся её родня – они же
все были арестованы. Осталась она одна. И ясно, что за ней
могли следить. И за ним [Вольпиным], когда он говорил везде всё
вслух. И вот он [Локшин] – это такое несчастье вот с ним
случилось, что он с ними познакомился. А на них не надо было
доносить, они сами на себя доносили.
…Понимаете, конечно, она [Прохорова] уже старый человек и
вроде бы нельзя так её судить, но нужно же судить, если человек
совершает преступление. Я считаю, что это преступление,
потому что она закрыла доступ к музыке Локшина. Люди не
слушают. Это преступление. И эта племянница Верочка – она
была чья-то внучка, чья-то дочка – наконец превратилась в
самостоятельную фигуру, в зловещую фигуру в истории музыки.
Понимаете? Она, она закрыла дорогу, закрыла дорогу гениальной
музыке и лишила людей [возможности] слушать эту музыку. Ну,
правильно, очень жалко, что она пострадала. Но при чём тут
Локшин.
Понимаете, как вот она, почему она так решила – непонятно. Ну,
я немножко вот отступлю. Когда арестовали моего отца, мать
сказала, что это соседи. Я говорю: «Мам, какие соседи? Они
полуграмотные люди (мы жили тогда на Пресне, они работали на
Трёхгорке), что они могли сказать – ничего». И вот через
несколько лет случайно, получилось случайно так, что я узнала:
когда к нам домой кто-то приходил, вдруг появлялся участковый
милиционер – документы посмотрит, уходит. Раз, два, три…,