Чтение онлайн

собственная уже почти подошла к концу. До этого я никогда не

слышала о нем, я не знала, каким он был до нашей встречи, как

жил, что любил и о чем думал. Даже и сейчас мое представление

об этом весьма приблизительно.

История нашего знакомства насчитывает без малого девять

месяцев и связана в основном с тем, что я писала его портрет:

сначала готовилась к этому, потом занималась непосредственно

картиной, а потом успела показать ее

на двух своих московских

выставках.

Прошло всего две недели после последней из них, и я только-

только вернулась в Ленинград, когда Александра Лазаревича не

стало.

* * *

Надо заметить, я очень редко пишу портреты. Не потому, что это

«не мой» жанр, наоборот, я очень ценю каждую такую

возможность. Дело в том, что в живописи меня меньше всего

интересует живопись. Мой двигатель – сам предмет искусства, и

герой привлекает меня прежде всего как носитель определенной

жизненной философии, нравственной идеологии универсального

порядка: в основном это музыканты, именитые и безымянные, в

большой мере обезличенные персоналии «небесного воинства»,

такие, какими мы видим их, когда они отрываются от бытовой,

суетной своей человеческой зависимости и превращаются на

наших глазах в непререкаемых пророков и медиумов.

В другом случае это может быть только индивидуальность

высокой внутренней ценности и чистоты, как совершенный

образец homo sapiens, вещь в себе, самодостаточная единичная

вселенная в уникальном личностном выражении. Такие

человеческие шедевры я истово ищу повсюду и всегда. Это само

по себе огромная редкость, как все совершенное. А возможность

приблизиться, познать такую вселенную возникает, разумеется,

еще реже.

С первого взгляда я угадала в Александре Лазаревиче

вожделенный мной шедевр, откровенный, безусловный

подлинник. Мне неизвестно, был ли он таким и раньше, как это

случается иногда, когда человек сразу появляется на свет с

кристальной душой, или таким его сделал весь

предшествовавший жизненный опыт. Это не имело значения.

Передо мной был результат, который я приняла с абсолютным

доверием.

В моей живописной практике портрет А. Л. Локшина и по сей

день остается исключительным примером взаимодействия

особого рода, у меня больше не было случая столкнуться с чем-

либо подобным.

* * *

Все началось в конце сентября 1986 года. Я ехала в Москву,

собираясь задержаться там как можно дольше. Стоило

воспользоваться поездкой, чтобы получше освоить столичную

музыкальную среду.

Знакомых музыкантов в Москве у меня было

немного, и я просила своих ленинградских друзей дать мне

ориентиры, рекомендации.

Борис Тищенко был одним из первых, к кому я обратилась.

Услышав мою просьбу по телефону, он сразу сказал: «Если вы

будете в Москве, вам обязательно надо встретиться с Локшиным,

Александром Лазаревичем. Это замечательный композитор и

совершенно необыкновенный человек. Вот бы чей портрет

написать! Дмитрий Дмитриевич очень ценил его как музыканта.

Если хотите, приходите в Консерваторию, я как раз собираюсь

дать студентам послушать его музыку, вам тоже будет интересно.

Заодно дам адрес».

Как лекция, так и музыка произвели сильное впечатление. Но

все-таки: портрет – вещь серьезная, и я остерегалась делать

выводы и давать обещания авансом. Когда дело касается

профессиональных интересов, я могу полагаться только на

продуманное решение.

Тищенко сказал, что уже отправил в Москву письмо, где

предупредил о моем приезде. Он добавил, что Александр

Лазаревич очень болен, вряд ли можно ждать, что он поправится.

Недавно его частично парализовало, он не поднимается с постели

и даже не может говорить – за него разговаривает жена.

Откровенно говоря, я с трудом представляла себе встречу с таким

больным композитором.

* * *

Оказавшись в Москве, я не сразу решилась позвонить - а что,

если мое появление окажется некстати и только усложнит

положение? Все же после некоторых колебаний пришлось

набрать номер.

Вспоминая тот первый звонок и все, что последовало за ним, я и

сейчас испытываю глубокое волнение. С тех пор прошло больше

десяти лет, и все эти годы я не находила в себе достаточной

душевной устойчивости, чтобы вновь погрузиться в переживания

того времени, испытать их остроту. Теперь, когда я отважилась

писать об этом, я стараюсь настроиться как можно более

формально, сохраняя безопасную дистанцию.

* * *

В трубке чуть слышно звучал неровный, слабый, как шелест,

глуховатый голос, почти шепот. Его было больно слушать,

казалось, что он прервется прямо сейчас. Я почувствовала себя

ужасно виноватой, что позвонила. Но тут же разговор

перехватила Татьяна Борисовна, и ее тон, уверенный и

приветливый, подбодрил меня. Мы договорились о встрече.

* * *

В этот дом я странным образом всегда опаздывала, хотя вообще